Центральная улица — Кирова, кажется, или как ее там переименовали большевики? — оказалась типичной южной артерией, располагающей к безделью, флирту и легкому мошенничеству. Белые акации давали жиденькую тень, из открытых дверей кафе пахло кофе и пирожными, манили прохладой витрины парикмахерских и магазинов «Галантерея». Народ фланировал. Молодежь пыталась копировать столичный стиль, но получалось по-своему: те же брюки-«дудочки» и мини-юбки, но на телах загорелых, обветренных, просоленных Каспием. И взгляды не московские, замутненные, а прямые, дерзкие, южные.

А вот и приметы нового времени — Центральный универмаг, безликая стекляшка, воткнутая посреди купеческих особняков, как фингал под глазом аристократа. И еще несколько таких же стеклянных многоэтажных уродов виднелись вдалеке, портя пейзаж и настроение. Прогресс, чтоб его. Универмаг был битком набит народом, особенно много было лиц с ярко выраженными азиатскими чертами — казахи, туркмены, калмыки, съехавшиеся, видимо, с окрестных базаров. Астраханские базары — это вообще отдельная песня, Восток в миниатюре, со всеми его запахами, криками и суетой. Говорю ж, Вавилон. Неподалеку от такого базара я своими глазами видел картину маслом: русский мужик в засаленном картузе и сапогах ведет под уздцы натурального верблюда! Не в цирке, не в зоопарке — просто по улице. Хоть стой, хоть падай.

Главпочтамт, куда нас занесло отправить весточку (я решил осчастливить Марину телеграммой в стиле «Жив зпт здоров зпт люблю зпт целую тчк.»), оказался монументальным зданием сталинской эпохи — гранит, колонны, герб СССР под самой крышей. Все строго, солидно, на века. А рядом — раскаленная улица, залитая солнцем и плавящимся асфальтом, уходящая ступенями вниз, к Волге. И там, в конце перспективы, маячила фигура еще одного вождя — памятник Сергею Мироновичу Кирову, который когда-то здесь, на Нижней Волге, боролся с контрреволюцией. Теперь вот стоит, бронзовый, указывает рукой в светлое будущее, а вокруг него — пыль, жара и невозмутимые астраханские верблюды. Контрасты, однако.

Мы двинулись дальше, уворачиваясь от верблюдов и огибая памятники революции. Жара плавила мозги, хотелось спрятаться в тень и выпить чего-нибудь холодного, желательно с градусом. И тут — цыганки. Но какие-то странные, не такие, как в Москве. Не хватали за руки, не клянчили «дай копеечку, золотой, позолоти руку. яхонтовый», не сулили неземную любовь и казенный дом. Сидели себе на корточках у стены какого-то дома, в своих цветастых юбках, похожие на экзотических птиц, отдыхающих в тени, и лениво переговаривались о чем-то своем, цыганском.