Скрипнула калитка, пропуская женщин в Жданин двор. Воик встретил в дверях. Поймав обеспокоенный взгляд сына, Весея поняла, что дело плохо, и, не разуваясь и не дожидаясь приглашения, прошла в Миткину комнату.

Девочка сидела на кровати прямо под окном с открытой форточкой, в одной лишь тонкой сорочке. На полу выстроились в ряд три соляные лампы, цедили желтый свет. Пятна на коже Митки казались почти черными. Худшие опасения подтвердились.

– Ну, что с ней? – тревожно спросила Ждана.

– Выйди, пожалуйста. Оставь нас… минут на двадцать.

– Но… – Ждана в замешательстве переводила взгляд с Весеи на дочку.

– Пойдемте, – вмешался Воик. Передернул плечами. – Можете дать мне что-нибудь теплое? А то холодно очень.

Соседка медлила. Затем, тяжело вздохнув, вышла из комнаты. Воик коротко кивнул и тоже вышел, плотно закрыл за собой дверь.

Весея опустилась на колени рядом с кроватью Митки, посмотрела снизу вверх на девочку, подобравшую под себя ноги.

– Значит, ты и правда ходила в гиблые места?

2

Полная луна дрожит в воде расплывшимся пятном. А звезд не видно – они слишком малы, чтобы вода поймала их отражение. Тихим выдался вечер, даже ветер смолк: перестал биться в окна, шелестеть листьями, плакать брошенным ребенком. Сидирисса останавливается посреди двора, ставит ведро. Неаккуратно, ледяная луна выплескивается на ноги, и сестра-близнец занимает ее место. Сидирисса смотрит – не на луну, а просто вниз, на черную землю. Закрывает глаза.

И обрушивается, словно ее сбросили со скалы, как какого-нибудь героя из старинных сказок, которые она читала лет в десять-одиннадцать-двенадцать – словом, до того как бабушка взяла ее за руку, отвела на ближайшую поляну и стала учить, как уходить и возвращаться, оставаясь на месте. «Все со всем связано, переплетено, сцеплено – словно кошки забрались в полную клубков комнату, размотали, переворошили, перемешали».

Падать не больно, земля принимает, вбирает. Несколько секунд Сидирисса слепо барахтается в мягком, рыхлом, а потом находит что нужно – корни растений. Путается в них, выбирает один, спускается глубже. Корень истончается до нитки, уводит со двора.

Нитка то ныряет, то поднимается, оттесненная водопроводными трубами. На одном из переплетений Сидирисса меняет маршрут и по другой нити уходит в лес. Теперь она скользит по самой поверхности – наткнуться бы на зверя или птицу, лисицу-зайца-мышь-голубя, впрочем, на голубя не надо, в прошлый раз она едва не ошиблась, выбрав для отдыха ломкую ветку. Еще ей тяжело пришлось в шкуре лося – до сих пор охватывает страх при воспоминании о том, как запуталась рогами в низкой кроне, и едва слышно шелестела осень под упругими волчьими лапами. Последнее, что запомнила Сидирисса – впивающиеся в бок зубы, свою-не свою-лосиную боль. А потом ее швырнуло обратно, во влажную мякоть земли, протащило, забросило в собственное тело. Весь следующий день Сидириссу тошнило.