– Слушай, ведьме же много лет, а выглядит молодо, – возмутилась Митка. – Издалека так вообще с юной девушкой легко спутать. Вон мама моя не старая, а голова седая – а у ведьмы волосы черные, густые, ниже лопаток. И сама она высокая, стройная. Говорю тебе, без колдовства не обошлось? Да и потом, что же ведьма ест, если из дома не выходит?

– У нее огород… Заросший, правда, но что-то… Деревья фруктовые. Ну и на рынок она порой все же выбирается.

Воик отвел глаз. Весея едва слышно хмыкнула. Не признаваться же, что они с сыном частенько передают соседке то хлеб с сыром, то мясо, то овощи. Не из рук в руки, просто просовывают мешок с продуктами в прореху под забором.

Бах! бах! бах! – лопнули оставшиеся шарики. Митка села за стол, глубоко задумалась. Губа закушена, складка меж бровей.

– Ведьмина дурная слава прилипла к нам, не отвяжешься, – сказала Митка после долгой паузы. – Ей-то все равно, а нам несладко. Придется всем и каждому доказывать, что мы хорошие, что с нами можно дружить по-настоящему, звать куда угодно. Ах, как бы я хотела, чтобы ведьмы не стало!

Ждана внесла в гостиную ароматный пирог со свечами, поставила на стол. Услышав окончание фразы, строго посмотрела на дочку:

– Перестань, Митка. Никому нельзя желать худого.

– Я и не желаю худого, – девочка упрямо вздернула подбородок. – Пусть ведьма будет счастлива и здорова – где угодно, только подальше от нас.

И задула свечи.

Ждана замешкалась, оглядываясь по сторонам – потеряла туфлю.

– Давайте я побегу вперед калитку отворять, и Воик выхватил из Жданиной руки ключи.

“Как только вернемся, отругаю его хорошенько: ведь догадался, паршивец, нырнуть в сырую осень чуть ли не голышом! Хотя бы плащ накинул – долгое ли дело? А потом кашель, сопли до колен…” Весея одернула себя. Надо же, как зачерствела, будто закатившийся под печь сухарь. Похвалить мальчика надо за расторопность, за желание помочь.

– Вчера ночью она бредила во сне, то шептала, то кричала. Голова горячая-горячая была, – волновалась Ждана. – Я разбудила, чаем напоила, с мятой и шиповником, меда ложку положила. Укутала. Вроде обошлось. Днем нормальная была. А сейчас вхожу в ее комнату и вижу: сидит, к окну отвернувшись, бормочет что-то. Зову ее – Митка! – поворачивается, а на шее да по рукам – красные пятна. И притронуться не дает, пятится. Раньше такого никогда не бывало.

– А сама Митка что говорит?

– Да она только лопочет что-то, словно ребенок маленький. Не понимаю я.

На миг Весее стало страшно. “Увидит кто-нибудь, донесет – проблем потом не оберешься. Придется ходить в управу, объясняться”. Была бы это не Ждана, женщина выдернула бы руку, сказала: «Извини, тут я ничем не помогу. Сама знаешь, не положено: по бумагам учебного дома я имею право лечить только животных, а у людей – лишь ушибы да простуду. Если прознают, что я чем-то другим занимаюсь…». Но Ждану не отправишь к Рихе, которая по людям: к девчонке та относится не лучше, чем другие. Того и гляди, прогонит с порога. Да и живет на другом конце поселка.