Я стою в полутьме, под крышей; отсюда меня не видно. Можно незаметно уйти. Но мне хочется присоединиться, кричать до тех пор, пока не засаднит горло, не зазвенит в ушах, пока перед глазами не возникнут белые предобморочные круги. Мне так плохо, у меня никого не осталось. Друзья, одноклассники и однокурсники, рассеялись по свету до наступления эпохи перемен. Связь прервалась, я не знаю, кто жив, кто погиб. Большие объемы работы, секретность и всеобщая нервозность не позволяют сблизиться с коллегами – да и им, занятым собственными проблемами, нет до меня дела. Мне одиноко,и отчаянно хочется выкричать это одиночество.

Но я не сумею вскарабкаться на крыло. Вряд ли найду в себе смелость снять респиратор. Не смогу связать двух слов, чтобы объяснить тебе, кто я. Совершенно не хочется выглядеть неуклюжим идиотом, лучше убраться отсюда, вернуться к работе, забыть обо всем. В конце концов, покричать можно где угодно: теперь в мире много опустевших, осиротевших мест.

Я отступаю. Шаг, другой, третий. Колонны, пыльные витрины. Трава, пробивающаяся сквозь пол. У самого выхода я замираю: чувствую, что больше не в силах двигаться вперед. Неведомая сила зажала в тиски, тянет назад, на взлетно-посадочную полосу. И я поддаюсь, бросаюсь обратно. Судорожно щупаю за корпус самолета, ищу, как бы забраться. С трудом карабкаюсь, оскальзываюсь, больно падаю. Вскакиваю, снова кидаюсь на самолет. Ты протягиваешь руку, помогаешь взобраться.

И вот мы сидим бок о бок, тесно прижавшись друг к другу. Мы совсем не знакомы, но мне кажется, будто знаю тебя очень давно. Я снимаю респиратор, отбрасываю в темноту, куда-то за спину. После, может быть, подниму. Одновременно мы с тобой набираем в грудь побольше воздуха и кричим, вкладывая в этот крик все, что не смогли бы сказать словами.

Накричавшись, мы долго смотрим друг другу в глаза. Потом молча, не сговариваясь, укладываемся на жесткое крыло самолета и смотрим в серое, затянутое вулканическими облаками небо.