— Апельсинка, — сказал он, и голос его был низким, чуть хриплым. — Выросла. Не узнать.
Он подошёл, и я почувствовала, как от него исходит жар — будто он стоял у печи, хотя на улице было прохладно. Он наклонился, обнял меня, и его руки сомкнулись на моей спине. Одна ладонь опустилась на поясницу, чуть выше ягодиц, и на мгновение задержалась там, как будто измеряя, как изменилась моя фигура. Я втянула запах — табак, можжевельник, что-то острое и горькое. У меня закружилась голова.
— Дядя Руслан, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он отстранился, взял меня за подбородок и чуть приподнял моё лицо, разглядывая.
— Никакой я тебе не дядя, — усмехнулся он, и в усмешке проскользнула та самая тёмная искра, которая прожгла меня до костей. — Зови просто Руслан.
Я приехала в горы к отцу, чтобы отдохнуть от Москвы, и снова увидела его — друга семьи, который когда-то носил меня на плечах и называл «апельсинкой». Теперь он смотрит на меня совсем не по-отечески, и от его взгляда у меня горят щёки и подкашиваются ноги. Он старше, опаснее и знает, чего хочет… меня.
Я помню его плечи. Широкие, твёрдые, пропахшие дымом от костра и сладким запахом спелых абрикосов. Мне было семь, может, восемь. Мы приехали к нему в гости на всё лето — отец тогда работал на стройке где-то в горах, а я оставалась с «дядей Русланом». Он подхватывал меня, усаживал на затылок, и я визжала от восторга, хватаясь за его чёрные кудрявые волосы, пахнущие табаком и солнцем. Он называл меня «апельсинка» — потому что мои русые волосы на солнце загорались рыжими прядями, как кожура мандарина. Я тогда не понимала, почему в его голосе звучит что-то тёплое и щемящее. Я была ребёнком.
Отец говорил: «Руслан — мой брат, хоть и не по крови. Он спас мне жизнь в горах, когда я сорвался с обрыва. Запомни: ты можешь доверять ему как мне самому». Я запомнила. И когда он катал меня по двору на своих плечах, я чувствовала себя самой защищённой девочкой на свете. Он смеялся, его глаза сужались в тёмные щёлочки, и он говорил: «Апельсинка, ты будешь красавицей. Ещё вырастешь — все парни будут твоими». Я не понимала тогда, что он говорит это с лёгкой грустью, с сожалением о чём-то, что ещё не случилось, но уже витало в воздухе.
Прошло десять лет. Я стала взрослой, поступила в университет в Москве, переехала от отца. Мы с папой виделись редко — он всё так же работал в южных городах, а я училась. И вот сейчас я сижу на заднем сиденье старого такси и смотрю, как за окном проплывают горы — серые, суровые, с белыми шапками на вершинах, которые кажутся сахарными на фоне ярко-синего неба. Дорога петляет по ущелью, внизу бурлит река, и я вспоминаю детство, когда мы ездили по этой же дороге, и я сидела на коленях у отца, а Руслан вёл машину и напевал какую-то грустную песню на непонятном языке.