Сейчас я еду в его дом. Отец уже там, он ждёт меня. Мы не виделись полгода, и он пригласил меня провести каникулы в этом старом доме, где я когда-то бегала босиком по тёплым камням и собирала виноград прямо с лозы. Я согласилась, потому что соскучилась по отцу, по запаху трав, по тишине, которой нет в городе. Но внутри меня поселился странный трепет. Я не знала, увижу ли Руслана. Отец говорил, что он живёт здесь же, в соседнем доме, и они по-прежнему дружат. Я почему-то боялась этой встречи. Хотя не могла объяснить себе почему.

Таксист, коренастый мужчина с седыми усами, обернулся и сказал что-то на своём языке. Я улыбнулась и кивнула, не поняв ни слова. Мы остановились у высоких каменных ворот, увитых диким виноградом. Сердце колотилось. Я расплатилась, взяла сумку и вышла. Ворота скрипнули, открываясь внутрь двора, где рос огромный абрикос, стоял старый колодец с железным колесом, а на веранде, в тени навеса, сидел отец. Он поднялся, улыбнулся, раскрыл объятия. Я бросилась к нему, уткнулась носом в его плечо, пахнущее махоркой и домашним хлебом.

— Дочка, — сказал он глухо, поглаживая меня по голове. — Как же я соскучился. Ты похудела. Кормят вас там, в Москве, или только кофе пьёте?

— Пап, всё хорошо, — ответила я, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Я скучала.

Мы поговорили о пустяках, о том, как я доехала, о погоде. Я оглядывалась по сторонам, ища взглядом того, о ком думала последние километры. И тут я увидела его.

Он вышел из боковой двери, вытирая руки о полотенце. На нём была белая рубашка с закатанными рукавами, открывающая сильные, загорелые предплечья. Чёрные брюки, на ногах кожаные сандалии. Он почти не изменился — только в висках появилась глубокая седина, а у глаз залегли морщины, которые раньше были лишь лёгкими лучиками. Теперь они стали жёстче, резче. Но глаза — те же чёрные, горячие, пронзительные глаза. Когда он посмотрел на меня, я почувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, на ключицах, потом на груди, на ногах в джинсах, и вернулся к глазам. В этом взгляде не было того тёплого «дядиного» света, который я помнила. Там была тьма. Голод.

— Апельсинка, — сказал он, и голос его был низким, чуть хриплым. — Выросла. Не узнать.

Он подошёл, и я почувствовала, как от него исходит жар — будто он стоял у печи, хотя на улице было прохладно. Он наклонился, обнял меня, и его руки сомкнулись на моей спине. Одна ладонь опустилась на поясницу, чуть выше ягодиц, и на мгновение задержалась там, как будто измеряя, как изменилась моя фигура. Я втянула запах — табак, можжевельник, что-то острое и горькое. У меня закружилась голова.