Дален казался утомленным. Он подавил зевок и почесал в затылке.

— Вот что, Рессел. Возьмите у секретаря пустой планшет и напишите заявление на увольнение по собственному. Рабочее перо было где-то здесь. У вас свое? Прекрасно… Оставить вас на службе я не могу: ваше нарушение занесено в реестр, и к записи о нем прилагается результат анализа крови — штука неоспоримая. Уйти в другую компанию, к сожалению, тоже не выйдет, но это хотя бы избавит вашу репутацию от спорных… ну, вы меня понимаете.

Джон опять кивнул и подумал, что, пожалуй, легко отделался. Он ожидал от себя внутренней дрожи, но кончик пера в его руке забегал по экрану, рассыпая символы унифицированной скорописи, — ничего особенного, все равно что заполнять бортовой журнал. Начальник летной службы наблюдал за ним, сонно моргая.

— Насколько я помню, вы не собирались в отставку. Что ж, если станете подыскивать другую работу, вопросов к вам возникнуть не должно. После того, как вступит в силу приказ о вашем увольнении, можете покинуть город.

Почувствовав, что разговор окончен, Джон поднялся с места. Темная громада стола между ним и Даленом стояла твердо и нерушимо. Начальник летной службы привычной рукой расписался на заявлении и опустил его в лоток автоматической почты, доставлявшей документы двумя этажами выше, в комнату заседаний директората, а затем вынул из ниши небольшой физический носитель. Его экран засветился от прикосновения, и Рессел, не имевший привычки заглядывать в чужие планшеты, все-таки прочел сверху свою фамилию.

— Постойте, Рессел, — сказал Дален и жестом велел ему сесть снова.

Джон повиновался, украдкой коснувшись растревоженного колена.

— Вчера здесь побывал Крау, ваш пилот, сдал за вас отчеты и журнал и нес такую околесицу, пытаясь вас выгородить, что я решил заново просмотреть ваше личное дело.

Джон невесело усмехнулся, представив эту бестолковую беседу: напарник, должно быть, снова действовал из лучших побуждений. Поступок его, с одной стороны, объяснялся дружеским чувством и заслуживал благодарности, с другой же — ставил их обоих в неловкое положение. Об этом Линден, как водится, не подумал.

— Двадцать два года службы без нареканий. Жаль терять такого пилота.

— Мне самому жаль, что все получилось именно так, и я готов понести наказание за произошедшее, — ответил Рессел, впервые произнеся длинную фразу.

— Понимаю, готовы… Какая типичная у вас биография, — продолжил Дален, пролистывая колонки текста. — Типичная для нашего времени и, я бы даже сказал, образцово-показательная.

Рессел мысленно усмехнулся. Назвать свою биографию образцово-показательной он не мог, и, хотя в его жизни случилось не так много событий, заслуживавших подлинного стыда, между выпиской из госпиталя и началом службы в грузовом флоте мрачным провалом лежали полтора года, подробно описывать которые Джон остерегался, вскользь упоминая затянувшееся лечение и скитания по центрам для демобилизованных солдат, лишенных дома или возможности до него добраться; неразбериха в документах раннего послевоенного периода позволяла говорить об этом, обходясь общими словами. На самом же деле из последнего реабилитационного центра, чуть ли не пятого по счету, Рессел, издерганный теснотой и навязчивой казенной заботой, по собственной воле отправился прямо на улицу, где и остался. В Четвертой об этом не знал никто, даже Линден.