а потом – через полированную дверь из тикового дерева, вделанную в пол, с большой, сверкающей серебряной ручкой. Вместе мы спустились в подвал библиотеки, от пола до потолка заставленный драгоценными текстами и пыльными свитками. И это было самым большим подарком. Именно благодаря маме я полюбила читать и жадно глотала даже самые скучные трактаты, стремясь узнать как можно больше. Я часто сомневалась, любит ли она меня, свою единственную дочь, хоть немножко. Но сейчас сердце у меня странно сжималось при мысли о том, что ее больше не будет рядом. Казалось, я не в силах даже вздохнуть как следует. Я не плакала. Но продолжала умолять богов, даже когда в комнате стало темно, а колени затекли и болели от стояния на полу. Наконец пришла Мантхара, чтобы расчесать мне волосы и уложить в постель. Я почувствовала облегчение при виде нее. Хоть она у меня осталась. – Хочешь послушать сказку? – спросила она, улыбаясь мне в зеркале. – У меня есть для тебя новая. Я покачала головой, скрестив руки на груди. Обычно я сама выпрашивала у нее песни и сказки, и она пела и рассказывала до тех пор, пока глаза мои не слипались и под веками не начинали мелькать картины великолепных подвигов. Но сегодня я не сказала ни слова. – Кайкейи, я понимаю, ты, должно быть, расстроена, но… Я соскользнула со стула, не доплетя косу, и бросилась на кровать. Мантхара не могла вернуть мне мать. Она не понимала, что я чувствую. Я испытала облегчение, увидев ее, но теперь хотела только одного – чтобы меня оставили в покое, пока я не найду Юдхаджита. Я не могла выносить ее сочувствия и надеялась, что, если буду грубить, она уйдет. Но Мантхара просто встала, подошла и села у моей кровати. Я отвернулась, но она только поцокала языком и принялась ласково гладить меня по спине. – Все будет хорошо, – сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать меня в затылок. Глаза у меня наполнились слезами, и я зажмурилась, но головы не повернула. Наконец Мантхара поднялась, задула свечу и очень тихо закрыла за собой дверь. Секунды сменялись минутами, а я все лежала, ожидая, когда опустится ночная тишина и можно будет выйти незамеченной. Наконец, затаив дыхание, я медленно открыла дверь, огляделась по сторонам, а затем босиком двинулась по коридору. Факелов тут не было, темно-серый камень в этот час сделался почти черным, и лунный свет едва проникал сквозь несколько окошек, идущих вдоль коридора. Низкий потолок, казалось, давил на меня все сильнее с каждым шагом, но я была тверда в своей решимости. – Кайкейи? На одно