— Как же ты меня напугала.
А я больше ни слова сказать не могу. Ощущение, что меня ломает по миллиметру. И это даже не больно. Я не чувствую ничего, кроме пустоты. Меня выскребли начисто и там ничего не осталось.
— Давай заходи, поговорим на кухне.
Киваю и ступаю вперед, сняв одежду.
— Тетя Кира, — бросается на мою шею Алена. — Привет.
— Здравствуй, зайка. Я тебе твоего любимого мармелада купила. Сейчас мама отдаст. Как ты, солнышко? — улыбаюсь, поглаживая ее по голове, все так же в обнимку.
— Все хорошо. Готовлюсь к контрольной по математике.
— Я уже говорила, как горжусь тобой?
— Сегодня впервые.
— Ален, бери свои сладости и ступай, нам с тетей Кирой нужно поговорить немного.
— Ой, я поняла. Не уезжай сразу, теть. Я тебе покажу платье, какое мама с папой купили.
— Конечно, — еще раз крепко стискиваю ее и смотрю вслед убегающей хрупкой фигурки.
Алена занимается балетом, поэтому похожа на маленькую тростинку. Но ей нравится, хотя жизнь посвящать только этому занятию она не хочет.
Благо в коридоре было темно, и она не заметила моего состояния. Не хочу пугать ее.
— А Степа где?
— Поехал к отцу в мастерскую. Что-то с машиной. Я не поняла. Садись.
Падаю на стул и смотрю в обеспокоенные глаза подруги.
— Кир, мне вопросы задавать может, или ты сама начнешь? Только скажи.
— Пытаюсь собраться, но не получается. Хочу рассказать по порядку, но внутри так печет, что язык повернуть не могу. Эти слова такие мерзкие, такие отвратительные, что говорить их в отношении себя я… Я не могу Кристин. Как мне в это поверить сначала?
— Так, давай-ка я тебе успокоительного дам. Тебя трясет так, что посуда звенит на столе.
— Нет, кофе сделай, пожалуйста. Я еще даже не ела с утра.
— Я тоже, так что соберись с силами и все расскажешь. Так тоже знаешь, нельзя. Еще сердцем плохо станет.
— Ему уже ничего не поможет, этому дурацкому сердцу, — все, что отвечаю и сижу молча, пока подруга снова не садится напротив.
Отпиваю горячий напиток и все-таки проговариваю вслух горькую и мерзкую правду.
— Тим изменяет мне.
Будто гром, раскатом пронеслись слова по пространству кухни.
А мы с ней застыли, потому что это последнее, что можно было услышать о моем «верном» мужем. Никто бы никогда не поверил в это.
Она молчала, держа в руках кружку, как и я.
— А ты…
— Сама видела, Кристин. Сама… — глаза снова заслезились, потому что они помнили тот кошмар. — Тот же ресторан, тот же отель и даже номер… Он исковеркал наш мир так, что не восстановить. Он… он там с ней… А я стояла и смотрела… как они… они…
Поток речи был хаотичным и бессмысленным для кого-то, но только я знала, о чем говорю, все эти куски складывались в осколки моей любви. Это конец! Сейчас я это чувствую очень четко, как тогда видела все четко и без помарок.