Гелиос надолго замолчал. Потом кивнул, едва заметно.
— Возможно, ты прав, демонолог. Возможно, ты прав.
Мы оба замолчали, уставившись в огонь. Больше слов не требовалось. Костёр потрескивал, буря выла, древние кости защищали нас от стихии. И между мной и паладином что-то сдвинулось. Это была ещё не дружба, нет. До дружбы было далеко. Но лёд, сковывавший наше общение, дал первую трещину.
И тут наше, уже ставшее довольно утомительным, молчание прервал стук костей.
Однако на сей раз нашему спокойному отдыху помешал вовсе не какой-нибудь оживший скелет или иная нечисть. Как оказалось, это был стук не древних костей, а игральных. Кашкай и Сульфур устроились за плоским камнем. Оба должны были спать, но вместо этого азартно резались в кости. Откуда у шамана взялся набор игральных костяшек, я спрашивать не стал. Наверняка стянул у кочевников.
— Шесть и четыре! — Сульфур хлопнул ладонью по камню. — Десять! Победа великого Сульфура!
— Не-а, — Кашкай тряхнул стаканчик и высыпал кости. — Двойная шестёрка. Двенадцать очков, как ни крути. Мои монетки, дружок.
— Мошенник! — Сульфур вытаращил до этого прищуренные глаза. — Ты жульничаешь! Третий раз подряд!
— Духи не мошенничают, — шаман невозмутимо сгрёб горсть медяков со стола. — Духи оптимизируют вероятность.
— Это одно и то же!
— Вовсе нет. Мошенничество подразумевает злой умысел. А духи действуют из чистого гуманизма.
— Какого ещё гуманизма⁈
— Они заботятся о моём финансовом благополучии. Потому что бедный шаман никому не нужен.
Сульфур зарычал и потребовал реванш. Кашкай охотно согласился. Кости застучали по камню снова. Я поймал взгляд Гелиоса; паладин наблюдал за парочкой как за пожаром в сумасшедшем доме. Но в уголке его рта мелькнула тень усмешки. Эх, не видел он, как Кашкай играл в напёрстки…
Буря выла всю ночь и всё утро. Лишь к полудню следующего дня ветер начал ослабевать. Песчаная стена отступила, уползая на восток. Воздух стал прозрачнее, хотя мелкая взвесь ещё висела в нём рыжеватой дымкой.
Мы собрали лагерь. Верблюды поднялись, отряхиваясь от песка. Кашкай привязал сковороду к седлу и забрался наверх. Сульфур попрощался со своей «загородной резиденцией» прочувствованной речью, которую никто не слушал.
Зато во время этого выступления мы все взобрались на верблюдов, так что вопрос, кому идти пешком сегодня решился сам собой. Я по-прежнему помогал Рагнару, а Сульфур, презрительно поглядывая в сторону Кашкая, заявил, что находит ниже своего достоинства весь день трястись в седле рядом с этим жуликом.
Перевал через Костяную гряду оказался проходом между двумя гигантскими позвонками — каждый позвонок был размером с двухэтажный дом. Между ними зиял проём шириной метров пять, отполированный ветрами до зеркального блеска. Отсюда открывался вид на южную сторону хребта.