— Ну вот починимся и наведаемся к той «Австралии», — ощерился Зацарённый. — И сразу с десантом. Пакет-то у меня, понятное дело, запечатан. Да только идею эту Степан Осипович со мною лично обсуждал.
— Степан Осипыч тоже наш человек, северный, — согласился полковник. — Острый ум, нечего сказать. Это его идея, чтобы «богатырей» ваших под «Ослябю» с «Пересветом» замаскировать?
— Не поверите, Андрей Ипполитович, — государя. И не идея, а приказ даже. Причем велел он не только позывные, но и телеграфистов наших вместе с «телефункенами» меж кораблями поменять. Так-то. Поэтому в Архангельск на ремонт только мы зайдем, а крейсера наши в глуши отстоятся до самого рейда, им хорошей плавмастерской хватит.
— А и правильно, — кивнул Вилькицкий. — После исчезновения эскадры Сеймура англичане от силуэтов о трех трубах и двух башнях такой сплин себе заработают…
— Надеюсь на это, — коротко выдохнул Зацарённый, ещё раз окинул взглядом бескрайний белый простор, посмотрел в небо на беспрерывно орущих полярных чаек и тихо добавил, — Боже мой! На какой же край света нас с Вами занесло!
— Ничего, — прищурился Вилькицкий на ослепительный солнечный диск полярного дня, — Бог не выдаст, белый медведь не съест. Пришли мы сюда первыми, а значит всерьёз и надолго. Только сдаётся мне, Василий Максимович, это не край света, а его начало….
25 мая 1902 года. Гельсингфорс.
Высокое окно, выходящее на Сенатскую площадь, казалось, вбирало все звуки улицы и Ленин, поморщившись, отошел в сторону. «Опять митингуют,» — неприязненно подумал Ильич про пёструю толпу, заполняющую всё городское пространство непрерывным гулом, как потревоженный осиный рой. Боже мой, а ведь каких-то полгода назад его это искренне восхищало и он не уставал приводить в пример товарищам политическую активность финских пролетариев. Он царствовал на митингах, срывая продолжительные овации, рассказывая про бесчеловечную тюрьму народов, самодержавную Россию, и необходимость предоставления всем народам, населяющим её, право полного самоопределения, вплоть до отделения. Бурными аплодисментами встречали «угнетённые» фины слова Ленина про необходимость бороться самыми жестокими методами против русского национал-шовинизма. Радостные крики приветствовали его обещания активных революционных преобразований.
А потом что-то пошло не так. Разгоряченные на сходках и митингах, национально самоосознавшие себя финские товарищи начали стремительно радикализироваться, не дожидаясь электорального волеизъявления. Очень быстро дошло до стычек с полицией. Били блюстителей закона избирательно, тщательно отсеивая местные кадры и нещадно метеля «проклятых русских оккупантов». Попытка противостоять росту насилия по-библейски, подставляя вторую щеку и ожидая, когда «революционная пена» схлынет, ни к чему хорошему не привела. Запрет разгонять и вообще трогать национальные митинги привел к массовым прошениям об отставке русских полицейских и такому же массовому переходу их финских коллег в организации «Национального возрождения Суоми». Впервые прозвучал лозунг «Финляндия для финов».