Ему захотелось треснуть по ограждению мостика подзорной трубой, но, по имеющейся информации, это было привычкой его визави адмирала Рожественского, а Фишер искренне презирал этого русского по двум прямо противоположным причинам сразу. Офицеры на мостике «Коллингвуда» могли бы объяснить, что русские слишком хорошо отработали ротацию броненосцев даже после потери «Потемкина», но никто не рисковал вызвать на себя гнев адмирала, впавшего после персидской неудачи в состояние берсерка.
— Что пом-помы? — наконец, обратился он к флагманскому артиллеристу.
— У них слишком малая скорость снаряда, сэр, — ответил тот. — Мы поставили четыре таких аппарата на тральщики, но они просто не добивали до русской «Свиньи». Противник изрядно расстроился и начал бить по этим кораблям целенаправленно, потопив два из них. Видимо «Свинья» специально наводила русских артиллеристов на своих потенциальных обидчиков.
— И что будем делать?
— Я уже заказал разработку и доставку разрывных снарядов для трехфунтовок, сэр. Они должны исправить положение. Но неизвестно, когда необходимый запас боеприпасов будет изготовлен и доставлен.
— Я вам скажу: их доставят, когда у нас вообще не останется тральщиков! Завтра мы с Вами едем в Стамбул, пора встряхнуть это болото. Ладно. Каковы повреждения «Илластриес» и «Викториес»?
— Небольшие, сэр. У «Илластриес» — близкий разрыв фугаса, незначительная фильтрация воды — мы прекратили ее, поставив подпорки. У «Викториес» обгорела кормовая надстройка. Некритично…
— Ладно. Возможно, на этот раз отступление — правильное решение. Но это был наш последний отход, джентльмены.
20 мая 1902. САСШ. Нью-Йорк.
— Меньше всего я хотел обращаться за помощью к Вам, Мария Александровна! Но у меня просто не остаётся иного выхода. Вы — единственная, у кого есть возможность попасть в клуб Джекил, а времени создавать новую легенду для кого-либо еще уже не осталось. Гости собираются и первое заседание клуба состоится на этой неделе.
Лейтенант Канкрин, повышенный в звании после уругвайской операции, был похож на заправского жителя Среднего Запада. Соответствующая одежда и загар дополняли друг друга, придавая облику какой-то неуловимый шарм сурового ковбоя или шерифа. Но смотрел он на свою подопечную-подчиненную так жалобно, что Маше невольно захотелось погладить графа по голове. Он нагнулся, подобрал плоский камешек и с силой швырнул по воде.
— Вот видите, даже здесь не везет, а ведь в детстве запускал не меньше пяти «блинчиков»…
Канкрин с тоской взглянул на допотопный пароходик, неторопливо шлёпающий лопастями по весенней воде, резко остановился, развернулся к Маше и заговорил, будто оправдываясь: