В моей голове, привыкшей оперировать цифрами и процентами, зашевелилось что-то неудобное. Я смотрел на картину. И вдруг — не просто видел «старинный портрет», а почувствовал эту духоту, тяжёлый, давящий зелёный цвет, который Лика описывала. Я не анализировал её слова, я их испытывал на себе. Это было странно. Не по плану, но мне нравилось.

Она щёлкнула слайдом. Появился другой образ — странный, сюрреалистичный, полный каких-то кошмарных существ. — А теперь — Босх «Сад земных наслаждений». Здесь зелёный — это уже не обещание, а манифестация. Но какая? — Она сделала микро-паузу, в которой повисло всеобщее внимание. Моё в том числе. — Это зелень плоти, разложения под солнцем, буйства, ведущего к тлению. Это не цвет жизни, а цвет её биологической, бездуховной машины. Ван Эйк заключает жизнь в раму церемонии. Босх — выпускает её на волю, и мы видим, во что она превращается без внутреннего стержня.

«Внутренний стержень». Фраза ударила меня с неожиданной силой. Я сидел в тени, в чужом мире, слушая девушку, которую неделю назад рассматривал как «сложный, но интересный актив». А она говорила о внутреннем стержне. И в её голосе, в её осанке, в её глазах, горевших холодным, ясным пламенем, этот стержень был. Осязаем. Дорогого стоил.

Я перестал думать о тактике. Перестал искать слабые места. Я просто смотрел и слушал. Она говорила о краске, о лазурите, который был дороже золота, о том, как пигмент становился молитвой. Она разбирала картины не как красивые картинки, а как сложные системы. Как финансовые отчёты, где каждый цвет — это статья расхода или дохода, каждый символ — актив или обязательство. Только язык был другой. И смыслы — глубже.

И тут я осознал. Осознал всей своей помешанной на оценке рисков натурой, что Лика была компетентна. Не просто умна или начитана, она была профессионалом в своём деле. А я? Я был спекулянтом, который пришёл купить акции, не понимая сути компании.

Во мне что-то перевернулось. Это было не расчётливое любопытство. Это было уважение. Жёсткое, невольное, как удар под дых. Я уважал силу. Компетентность. Глубину. И всё это было в ней. Не в образе «сестры друга» или «милой затворницы», а в этой девушке на сцене, которая одним предложением заставляла видеть мир иначе.

Доклад закончился. Раздались аплодисменты, негромкие, но искренние. Она кивнула, собрала свои листы, и её лицо снова стало привычным — спокойным, немного отстранённым. Пламя в глазах погасло, оставив после себя ясный, холодный пепел.

Ко мне подошла девушка-аспирантка, что вела семинар. — Вы к кому? На факультет записываетесь? — спросила она вежливо, но с лёгким недоумением. Мой вид явно выбивался из общего ряда.