Чудовище пряталось в прибрежных ярах, в почти непролазных промоинах и зарослях. Чудовище что-то ело, пило из луж и ручьев. Пыталось закрепить колючками и щепками кожу, что бесконечно отставала от плоти, болталась на ногах и животе. Кровоточащие лохмотья цеплялись за ветви и забивались землей. Это было больно. Очень.

Чудовище мало что помнило. Порой что-то мелькало в памяти, но тут же уходило. Облезлая голова с редкими прядями волос разучилась думать. И там, где исправно стучало, билось молодое сердце, выплескивая сквозь розовые ребра избыток крови, тоже чего-то не хватало. Может души, или того, что считают за душу…

Дни шли за днями, Чудовище бродило широкими кругами, то взбираясь на обрывы, то спускаясь к Днепру. Пряталось от полуденного зноя в тени, пересекало поляны под лунным светом. Ночью было лучше чем днем, но боль и тоска никогда не исчезали. Капала на кружевные листы папоротника кровь, смотрели сороки на полумёртвое чудище, и не думали стрекотать. Ходячий ужас стал здесь своим, привычным.

Иногда наваливалось прояснение сознания, и Чудовище плакало, размазывая кровавые слезы по лишенным кожи щекам. Хотелось уйти, исчезнуть. Да куда уйдешь, если даже в смерть дорога закрыта?

Порой чудище видело рядом с собой странного зверька — тоже мёртвого, но не совсем. Зверёк, хрустя сухой шкурой и постукивая костями, пытался что-то объяснить. Чудовище почти понимало, но не до конца. Может, облезлый знакомец дурно объяснял?

Несчастное знало, что скоро придет зима. Смутно догадывалось, что следы на снегу, особенно розовые, станут выдавать. Придут охотники. Чудовище не знало, что с ним сделают, если поймают. Сожгут? И смерть даст облегченье? Едва ли. Плоть сгорит, кости будут болеть и ломаться. Страшно. Как-то Чудовище пыталось прижечь зияющую плоть у брошенного рыбаками костра. Было больно и струп быстро ломался.

Оно без устали брело по размокшей тропе. Когда-нибудь плоть сойдет с костей, кости побелеют и искрошатся, а по берегам все будет тащиться призрачная тень с живой болью.

— Стихает, вроде? — Хома высунул голову из-под рядна.

— Да где там, — панночка злобно глянула на дождливую небесную гадость. — Тут до самой зимы припасено.

— Идти надо! — озабоченно призвал Анчес. Поля его шляпы обвисли, но следопыт был полон азарта. — Вот чую, мы прямо за ней идем. На вершок-то и не догоняем.

— Раньше сами шею свернем, — сплюнул казак.

Вообще-то уже разок сверзились в яр. Шеи себе не посворачивали, но измазались так, что глянуть страшно. Вот что за наказанье тут кружить⁈ И ведь прав кобельер, тут и без его свинячьего рыла чуется — рядом где-то. Только по этим откосам действительно до зимы пролазаешь, никого не поймаешь, хоть и в шаге от тебя будут.