— Это подразумевалось, ваше сиятельство.

— А ещё мне интересно, насколько же вам, Аристарх Григорьевич хочется исследовать богатый внутренний мир той твари, которая меня чуть без руки не оставила, если ни разу за эти дни меня на хер не послали, — я закинул здоровую руку за голову и ехидно посмотрел на Лебедева.

— Так вы меня специально провоцировали всё это время, Евгений Фёдорович? — медленно проговорил целитель.

— По правде говоря, нет, — я вздохнул. — У меня действительно такой ужасный характер и я терпеть не могу болеть. Но вы сдержались, поздравляю. И даже даю вам карт-бланш, размером в целую неделю. Ровно через неделю сюда приедет Павлов и заберёт то, что вы не сумели уволочь, или просто посчитали неинтересным для себя. Кроме одного. Шкура моя без каких-либо исключений.

— Я… — Лебедев завис на мгновение, а потом всплеснул руками. Посмотрел с недоумением на флакон, который всё ещё зачем-то держал в руке, преувеличено аккуратно поставил его на стол. — Я завтра вас навещу, а потом буду навещать каждое утро в отеле. — Сказал он и рванул к двери так быстро, словно в телепортационное окно прорыва ушёл. И уже из коридора раздался его вопль. — Никита! Никита, мать твою, быстро собирайся! Мы идём исследовать тело. Граф дал добро!

— Ты выглядишь довольным, — Маша огляделась по сторонам и пересела ко мне на кровать.

Рану уже заживили, остался только безобразный рубец, который следовало смазывать дважды в день жгучей гадостью. Так что она вполне могла это проделать без боязни навредить мне. Потянувшись, она взяла с прикроватного столика банку с той самой жуткой мазью, поставила её рядом с собой и принялась расстёгивать мою рубашку.

— Как же я ненавижу эту дрянь, — проговорил я, помогая ей одной рукой избавлять меня от рубахи.

— Женя, потерпи, ну что ты как маленький мальчик, — проворковала Маша. — Да, немного жжётся, но пусть уж лучше шрамы украшают чьих-нибудь других мужчин.

— Мне можно ныть и стенать, более того, мне положено это делать, — я стиснул зубы, когда она начала специальной лопаточкой наносить мазь. — Да что говорить, все очень удивятся, если я не буду этого делать.

— Почему? — спросила она, работая очень сосредоточенно. Мышцы непроизвольно сокращались под её прикосновениями, хотя я старался полностью расслабиться.

— Потому что я художник, ты забыла? — Жена закончила смазывать шрамы и подула на горящую огнём кожу.

— Нет, не забыла, — Маша закрыла банку и встала, чтобы пересесть в кресло. А мне вот так предстояло сидеть, пока мазь полностью не впитается. Только тогда разрешалось надевать рубашку и падать на подушку. — Так почему ты выглядел таким довольным, когда дал добро Лебедеву на исследование туши?