Причин радоваться жизни у меня было несколько. Во-первых, грели карман внеплановые финансовые поступления, и теперь можно было прожить у мадам Грижецкой еще пару месяцев. Впрочем, с оплатой пансиона я решил не торопиться до последнего дня: мало ли куда могут понадобиться деньги!

Во-вторых, мы нашли таки инструмент. По старой памяти, я ожидал ящик навроде плотницкого. Или нечто вроде привычного мне кофра с головками. Пусть не пластикового, пусть фанерного, но все же небольшого. Но в действительности набор инструмента представлял собой средних размеров сундук, который даже вдвоем передвинуть было затруднительно, а уж поднять — и вовсе невозможно. Сундук этот преспокойно стоял под верстаком с прикрученными к нему мощными слесарными тисками. Да и был он скорее не специальным автомобильным комплектом, а набором профессионального самоделкина. Внутри было столько всего, что у меня начисто пропал дар речи. Многие инструменты я опознал лишь по виденным некогда рисункам или описаниям старых мастеров. И каждый лежал в своем гнезде, в своем отделении. Игнатьев, глядя на это богатство, просто хлопал глазами: если я хотя бы представлял себе, как со всем этим обращаться, то он и понятия об этом не имел.

Последний же повод к радости, и, на мой взгляд, самый весомый, заключался в другой находке. Все в том же сарае, в куче хлама, мы обнаружили мотоцикл. Допотопной конструкции, с паровым двигателем, но, все же, мотоцикл. Журналист хотел было и его сдать старьевщику, но тут вмешался я. Игнатьеву даром не нужен был двухколесный костотряс, и он баз долгих сомнений посулил мне находку в качестве платы за приведение в чувство дедовского мобиля.

Этих трех поводов было вполне достаточно, чтобы я летел в пансион, как на крыльях. Правда, памятуя о вчерашнем инциденте, по сторонам все же поглядывал, ибо даже монашкам известно, кто бережет береженого. Но путь мой обошелся без происшествий, и я, сунув под мышку свежекупленный все у того же мальчишки номер «Ведомостей», постучался в двери заведения мадам Грижецкой за четверть часа до ужина.

В гостиной опять собралась публика, и опять была занята обсуждением свежей статьи местной газеты.

— Владимир Антонович, — поприветствовал меня один из молодых людей, — кажется, ваша популярность за последние четыре дня поднялась больше, чем за пять лет работы у господина Маннера.

— Что ж, этот самый господин Маннер немало тому поспособствовал, — ответил я, усаживаясь на кушетку.

— А этот Федор Игнатьев неплохо пишет, — заметила одна из дам. — И вашу лекцию он пересказал довольно точно. Да еще от себя добавил дифирамбы в ваш адрес, так что вы теперь весьма популярная личность в Тамбове.