— Готовы? — спросил.
— Была готова полчаса назад.
Дерзость. Не злобная, просто укоренившаяся, из тех, что появляются у людей, которым слишком часто давали то, что они хотели.
Пропустил ее в дверях, мы спустились в лифте молча, открыл машину, она села. Назвала адрес, я знал этот район, хороший, тихий, в пятнадцати минутах езды.
Поехал. Девушка молчала примерно две минуты.
— Вы давно знаете моего отца?
— Достаточно.
— Это не ответ.
— Двенадцать лет.
— И все это время такой же разговорчивый?
Я не ответил. Смотрел на дорогу, переключил передачу, обошел грузовик.
Она была из тех, кто не умеет молчать в присутствии чужого человека, заполняла паузы словами, как заполняют пустое место, чтобы оно не давило.
Молодая привычка. Пройдет.
— Вы всегда такой? — спросила через минуту.
— Какой?
— Как будто рядом никого нет.
Подумал, что это довольно точное наблюдение для человека, которого я видел двадцать минут суммарно.
— Рядом есть, — сказал. — Просто не всегда нужно это комментировать.
Она что-то сказала еще, я не запомнил что, потому что боль в боку качнулась снова, резче, чем обычно, и я несколько секунд занимался только тем, что держал лицо и дыхание ровными.
Переключил передачу, выровнял машину, дал боли откатиться. Отступила.
Справа мелькнул ее профиль в свете уличных фонарей, девушка смотрела в окно на огни и молчала… наконец. Волосы распущены, прямая линия носа, чуть опущенный угол губ.
Красивая, объективно. Не в том смысле, который что-то значит, просто факт, доступный наблюдению.
Слишком молодая. Слишком яркая для того места, которое занимает ее отец, и для людей, которые в этом месте работают. Ей бы куда-нибудь, где жизнь легче и люди понятнее.
Не моя мысль. Не мое дело.
Я давно перестал думать о женщинах как о чем-то, требующем внимания. Была Марина — удобно, без обязательств, без лишних разговоров. Она понимала, я понимал, все чисто. Это устраивало.
Женщины в моей жизни занимали строго отведенное место — не больше и не меньше. Так было проще. Так было правильно.
Аня и Маша забрали с собой все, что я мог отдать, и я не возражал, они имели на это право. Что осталось после, я не отдавал никому, потому что отдавать было нечего.
Марина это знала и не претендовала.
Генеральская дочь смотрела в окно и не претендовала тоже, хотя и по другой причине, просто не успела, только познакомились.
— Здесь налево, — сказала вдруг.
Свернул, не отвечая.
Дом был хороший, новый, ухоженный, с консьержем за стеклом. Остановил машину у подъезда.
Она не торопилась выходить. Сидела секунду, смотрела прямо перед собой, потом повернула голову и посмотрела на меня.