С того момента все, что я строил, начало медленно, по кирпичику рушиться, и сейчас, глядя на нее, я понял: строить заново я уже не хочу.
Потянулся к ней первым.
На этот раз все было иначе. Не та дикая вспышка на кухне, когда я едва держал себя в руках от боли, злости и желания одновременно. Сейчас все было медленно, с тем желанием, которое появляется, когда хочешь не взять, а отдать.
Снял с нее футболку, она стянула с меня майку. Мы раздевались молча, глядя друг на друга, и в этих взглядах было больше, чем в любых словах, которые я не умел произносить.
Когда мы остались без одежды, я притянул ее к себе на диван.
Она изучала меня пальцами, губами, взглядом. Целовала каждый шрам: на скуле, на груди, на боку, особенно долго тот, из-за которого я несколько лет назад почти не выжил.
Лежал и чувствовал, как внутри что-то ломается. Но боли не было, наоборот, будто наконец можно было выдохнуть после многолетней задержки дыхания.
Она касалась моего тела так, будто каждая отметина имела значение, будто хотела узнать все, что я скрывал и от нее, и от себя.
Я отвечал тем же, касался ее медленно, будто запоминал каждую реакцию, каждый вздох. Когда она поднялась надо мной, я держал ее за бедра и не торопил, просто помогал.
Она опустилась на мой член осторожно, чтобы не задеть бок. Вошла медленно, до конца. Мы оба выдохнули одновременно, и в этом звуке было больше правды, чем во всех разговорах за последнюю неделю.
Это было другим. Медленнее, глубже, с тем ощущением, что сопротивляться больше нет смысла и нет сил. Саша двигалась, глядя мне в глаза, и я держал ее, гладил по спине, по груди, касался лица, не отводя взгляда ни на секунду.
Я не помнил, когда в последний раз чувствовал нечто подобное.
Это было не просто близостью, не просто облегчением после долгого напряжения. Это было возвращением к жизни. Она возвращала меня к ней каждым движением, каждым тихим звуком, каждым взглядом, который не прятался и не лгал.
Где-то внутри, под всем этим теплом, билась другая мысль. Острая, опасная, абсолютно не вязавшаяся с моим обычным спокойствием.
Если кто-то причинит ей боль, я не остановлюсь ни перед чем. Ни перед законом, ни перед службой, ни перед собственной жизнью. Сталкер, кто бы он ни был, уже не понимал, с чем связался.
Раньше я охранял ее, потому что приказал Смоленский. Теперь я защищал бы ее даже без приказа, потому что не представлял себя без нее.
Ее тело покрылось испариной, я сжимал плотно челюсти, чтобы не стонать от удовольствия, а Саша не сдерживала себя, разрывая тишину криком, и это сводило с ума.