Я петуху хвост выдернул и в стог засунул. Получилось красиво. Так и оставил – пусть люди порадуются. Сам петуха взял и в лес запрятался. Далеко. Нашел камень острый. Мне тетка нож не дает. Наверно, боится, чтобы не порезался. Или не порезал кого. Тут в деревне, по пьяни, мужики часто кого-то режут. Друг друга или приезжих. Есть и такие дураки. Я, например. Много лет уж живу тут (со счету сбился), а все приезжим числюсь. А деревню получше многих местных знаю. Поименно, пофамильно. Даже по отчествам знаю. И адреса всех. И в лица знаю. Спросит меня приезжий какой про родственника. Я тут же ему покажу, где живет. И мужикам скажу, кто к кому приехал. И на чем. И с чем.
Сижу я над петухом и голову ему камнем отрезаю. Не отрезаю даже, а открамсываю. Порез получается неровным, словно рваным. Вот и получается, что я петуху голову не отрезал, а оторвал. Кровь не текла, наверно, свернулась вся. Может, петух и не от камня моего помер, а от крови свернувшейся. Я слышал где-то, что если кровь свернется внутри – все, капец. Уж не встанешь точно.
Петуху грудь вскрыл и сердце достал. Но оно оказалось невкусным. Словно горьким, только не совсем. Я мясо не жарил. Так съел. Не понравилось. Не сладкое. Я сладкое люблю. Вернее, не люблю, а попробовать хочу. Никогда не ел. Может давно, с мамой и папой, ел. Но не помню. Слишком много событий произошло с той поры.
Но мясо питательное. Мне оно еще понадобится, думал я тогда. Не мясо, а силы после него. Я в город сбежать хочу. Для меня он стал как будто мифом. Я туда хочу. Там, наверно, меня все любить будут. Уважать и не бить. В городе народу много, даже никто не заметит моего приезда. Я не буду там приезжим. Я буду своим, а как можно своего не любить. Нет, я не жду, что мне сразу на шею бросятся. И расцелуют. Мама с папой, может быть. А другие не надо. Что, меня весь город будет целовать? Я с ума тогда совсем сойду от поцелуев.
А у мамы с папой я спрошу, для чего они меня тетке оставили. И дядьке. Чтобы воспитать. Ну, вот он я, воспитанный. Совсем воспитанный, в лохмотьях и с пухом в зубах. Сижу дикой кошкой. Даже Мурка бы испугалась. Сижу и глаза таращу. Как домовой. У тетки дома домовой есть. Но он ее не любит. Потому что тетка хозяйство плохо ведет. Я почти все дома делаю. И за это домовой меня любит. Иногда молоко на порог ставит в блюдечке. Кошки думают, что это им, а я отбираю. Только Мурке немного даю. Так и лижем блюдечко, Мурка и я. А тетке домовой золы в волосы кинет или плюнет в суп. Плевка она, конечно же, не заметит, так и сожрет, а вот за золу мне крепко достается. Я домового прошу, чтобы он больше золы не сыпал. Лучше два раза плюнуть в суп. Или раз в суп, другой – в картошку жареную. Но он меня не слушает, наверно, язык не понимает. Но ночью, на чердаке, вместе со мной и Муркой спит. Я слышу, как он сеном шуршит. Когда я в город убегу, я Мурку и домового с собой возьму.