Вот и сейчас сижу и вспоминаю. О дяде Саше почему-то до гадания вспомнил. Ну, думаю, он и станет предметом гадания. Он да тетя Таня.

Беру в руки веточку. Палка. Ну да, я уже вспоминал о палках. Как дядя Саша их об меня ломал. Палка сломанная, конечно, была потолще. Намного толще. Это я говорю себе. Тут, в лесу меня все равно никто не услышит. Только дядя Саша. Но он точно мертвый, иначе пришел бы домой давно. А так бродит дух его по лесу, пугает сам себя. Глянет из-за дерева в реку, увидит морду свою волосатую и испугается. Закричит и убежит. Я его не боюсь. Он мертвый, а мертвые плохого не сделают. Испугать могут, но чего бояться-то, если не тронут. Живой тронет. Вон, в деревне меня все трогают. Еще бы, иду по дороге в лохмотьях. Все плюются. Фу, ублюдок, скотина. Кричат так они мне. А мне все равно. Меня тетя Таня за картошкой послала. Своя не уродилась. В прошлом году. И в этом тоже не уродилась. И вообще, с тех пор как я к тете с дядей переехал, картошка перестала расти. Так тетя говорила. Когда била меня. Бьет и канючит – даже картошку отравил, ирод. Кто такой ирод, я не знаю. Но я не уверен, что ироды картошку портят. Да и в том, что картошка из-за меня не уродилась, я не верю. За огородом просто ухаживать надо. Хоть иногда. Поливать, удобрять, полоть – не знаю, что еще. Я ведь из города. Там мои родители. Так тетя Таня говорит. Кричит, выгоню тебя к родителям, вот натерпишься. Чего я там натерплюсь, не знаю. Не задумывался. А родителей я не понимаю. Они меня тете с дядей отдали. За это я их не люблю. Но меньше не люблю, чем тетю с дядей. Я кошку Мурку люблю. Имя у нее глупое, но она ласковая. Бывало, лежу на чердаке в сене, прячусь. Чтобы свинарник чистить не заставили. Тетка ходит по двору, бесится, орет. А я виду не подаю, словно нет меня вовсе. Это потом она меня бить будет, а сейчас я один. Запах сена, покой и нет страха. Самое главное – страха нет. А тут и Мурка придет. Уляжется на живот и урчит. И она урчит, и живот – на свиньиных харчах еще как поурчишь. Иногда мне кажется, что она тоже у свиней ворует. Когда я ее прямо спрашиваю, она на меня одним глазом смотрит и молчит. Но глаз хитрый, значит ворует.

Беру в руки камешек, маленький, гладкий и шершавый одновременно. Камешек почти как яйцо. Помню, как я у соседей яйца воровал. Тетя Таня приказала. Говорит, иди к Петровым и яйца на завтрак принеси. Дядя Саша яичницу хочет. А что такое яичница она не сказала. Я пошел, постучал в ворота. Открыл Михаил Пахомыч. Просто Пахомыч, его в деревне все знают. Отругал, можно подумать я ему ворота какашками измазал. Сказал, что яйца продаст, недорого. А просто так не даст. Я к тетке. Та разоралась, кричит, дурак, яйца покупать – еще чего. Поди, говорит, из-под курей укради. Я в курятник залез, а меня петух ихний, большой, красивый, как увидел – закричал. А я камешек поднял с земли и тюкнул его по лбу. И ведь попал. Петух упал и умер. Я яиц два раза по пять собрал, в сумку спрятал, а петуха за ноги через забор за сарай перекинул. Яйца тетке отнес, получил затрещину, а сам за сарай и в поле перед лесом. Сижу, смотрю на дохлого петуха и думаю, что с ним делать. Пожарить не получится – тетка спички от меня прячет. Могу стянуть у соседей, но те крику подняли – петух у них, видите ли, пропал. Эка невидаль, петух сбежал.