А под рукой – тонкие синие холодные пальцы. Я нашел тебя, дядя. Вот и место то, где я тебя камешком по голове тюкнул. Я на трясогузках тренировался. И на петухе. И на Мурке. А потом за тобой в лес пошел. Устал шибко. Но ноги несли. А потом увидел, как ты на пень сел. Сел и заплакал. Не знаю уж, о чем плакал. Да мне и все равно было. Я не видел слез раньше. Может мама и плакала когда-то, или папа даже. Но мне плевать. Они меня вам отдали, не знаю уж, почему. Может злые, а может надоел я им.

А ты все сидел и плакал. В голос плакал. Ружье наземь бросил. Рядом – сумку положил. Я камень с ладонь нащупал. Взвесил и, почти не думая, швырнул тебе в голову. Почти в висок попал. Но насмерть. Для верности тебя еще ударил по виску. Пока череп не треснул. Я по Мурке знаю, она долго трепыхалась, пока я череп ей не проломил. Но с ней проще было. Она урчала. Даже когда умирала. А ты плакал. Так и упал, со слезами и кровью на щеках. Я тебя навзничь бросил. Рядом ружье. А сумку себе забрал, на память.

Потом, на чердаке, сумку я эту открыл. А там почти ничего, лишь пара фото и телеграмма. На фото дядя с какой-то теткой и я. Я себя узнал. Пару раз пробирался в теткину спальню и в зеркало на себя смотрел. Смотрел и ненавидел. Ненавидел за то, что приезжий. За лохмотья. За тетку с дядькой. А больше всего за маму с папой ненавидел. Себя, не их. Раз сюда отправили, значит не хороший. Значит паршивец этакий (плюнул в зеркало) не нужен им. Значит и никому не нужен. Так и жить мне ненужному и одинокому.

А на обороте фото неказистым детским почерком написано было: «Мама, папа и я». Печатными буквами. Почерком, который я уже успел забыть. И который я с помощью деда Ермолая восстанавливал на чердаке в обществе покойной Мурки и домового. Мама, папа и я? Папа – это дядька, я – это я, а тетка кто такая? А тут и телеграмма на глаза попала. Печатным, но ровным почерком написано было: «Сообщаем о смерти гражданки Ермоловой Лидии Федоровны зпт Дата смерти 17031978 тчк». Лидия Федоровна? Мама Лида? Мама Лида умерла. Когда? Какой сейчас год? Я не знаю, какой. Я не знаю цифр, но понимаю, 17031978 – для меня священное число. Понимаю, что в этот день умерла моя мама. А папа уехал в деревню. Со мной вместе. К чужой тете. Тете Тане.

Потом, позже, часа через два, тетя Таня все мне рассказала. Как умерла мама, как папа приехал на Родину, встретил тетю Таню и женился на ней. Я оказался вроде как не у дел, ненужный что ли. Тетя Таня не сказала почему. Наверно, не успела. Я все-таки ударил ее камнем по голове. И еще. И еще. Мне надоел скулеж. Она плакала и причитала. Как будто думала, что я ее пощажу. За свиней, за кровь из десен, за грязь в трещинах кожи. Не прощу.