Когда закончил, в каземате стояла звенящая тишина. Я стёр с доски последние схемы и повернулся к своим «студентам». Их лица были измученными, как после тяжёлого марш-броска.
— На сегодня теории достаточно, — сказал я. — Завтра на рассвете мы перейдём к практике.
Я увидел, как аристократы оживились. Практика. Фехтование. Рубка на мечах. Наконец-то что-то знакомое и понятное.
— Но перед этим, — добавил я, и их улыбки померкли, — домашнее задание.
Я подошёл к выходу из каземата и указал на вершину скалы на противоположной стороне долины. Там, на фоне серого неба, чернел одинокий, уродливый валун.
— Видите тот камень? Расстояние до него тысяча четыреста семьдесят шагов. Высота двести тридцать шагов. Скорость ветра у земли два шага в секунду, боковой, слева направо. На высоте, допустим, вдвое сильнее. Начальная скорость снаряда нашей мортиры триста шагов в секунду. Вес снаряда… — я сделал вид, что задумался, — … сорок фунтов.
Я обвёл их всех холодным, не предвещающим ничего хорошего взглядом.
— К утру я хочу получить от каждого из вас расчёт угла возвышения ствола, необходимый для того, чтобы попасть в этот камень.
Повисла пауза. Они смотрели то на меня, то на далёкий камень, и на их лицах был написан священный ужас.
— Тот, кто не справится или сделает ошибку больше чем на полградуса, — закончил я с обаятельной улыбкой, — будет до конца строительства форта возглавлять почётную команду по очистке и углублению лагерных сортиров. А теперь все свободны, можете приступать. Время пошло.
Я развернулся и вышел из каземата, оставив их наедине с этой невыполнимой задачей и надвигающимся ужасом. Я слышал, как за моей спиной раздался отчаянный, возмущённый гул. Но мне было плевать.
Школа началась. И её главным правилом было одно: учись или умри. Или, что для этих аристократов было ещё хуже, иди чистить дерьмо. Очень эффективный стимул для пробуждения мыслительных способностей.
Прошёл месяц. Всего один месяц, а казалось, что целая жизнь, спрессованная в бесконечный цикл грохота, мата и усталости. Время здесь текло иначе, чем в любом другом месте. Оно было вязким, как осенняя грязь, когда ты до кровавых мозолей машешь киркой, и летело со скоростью пули, когда ты смотрел на растущие стены форта и понимал, что зима уже дышит в затылок.
Первый снег уже припудрил самые высокие пики, превратив их в сахарные головы великанов, взирающих на нашу суету с холодным безразличием. Воздух стал острым, колким, особенно по утрам, когда из палаток вылезали заспанные, укутанные во что попало солдаты, и их дыхание превращалось в густые клубы пара. Долина преобразилась. Она больше не была открытой раной на теле земли. Теперь это был шрам. Уродливый, грубый, но затягивающийся. Серые, безжизненные стены ДОТов, похожие на гигантские черепашьи панцири, вросли в землю. В склонах гор чернели амбразуры будущих артиллерийских казематов, как пустые глазницы гигантского скелета. Стройка стала фоном нашей жизни, её саундтреком, состоящим из скрипа тачек, ударов молотов по стали и гортанных криков орков-десятников.