Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её зрачках я увидел отражение собственного ужаса.
— Вывод однозначен, Михаил. Тёмные привели новую стаю. Похоже, их выпускают под покровом магического тумана, о котором бормочут беженцы.
Я снова повернулся к карте, на которой теперь было ещё больше вопросительных знаков. Восток, где в геноциде погибали мои союзники. Столица, где зрела измена. И запад, откуда ползла вполне конкретная, ещё более чудовищная угроза от старого врага. Под землёй пока враг притаился, но не стоит сбрасывать его со счетов.
Я был в центре бури. И начинал понимать, что выбраться из неё, не заплатив страшную цену, уже не получится. Мысль, которую я старательно гнал от себя, снова всплыла в сознании. Холодная, острая, как лезвие гильотины. Для того, чтобы спасти этот мир, сначала придётся утопить его в крови. В крови врагов, в крови предателей, в крови тех, кто просто стоит на пути. Безжалостные, тотальные, кровавые чистки. Это был единственный выход. И от осознания этой простой, ужасной истины мне стало по-настоящему страшно.
Тишина, вот что стало самым страшным в этом новом мире. Не грохот моих «Молотов», не рёв орков, не предсмертные хрипы врагов. А именно тишина, что наступает после. Она вязкая, тяжёлая, она забивается в уши, давит на череп изнутри и заставляет слышать то, что в грохоте боя тонет, тихий, назойливый шёпот собственного безумия.
Я сидел в своём кабинете, в этой бетонной коробке, которая стала мне и домом, и тюрьмой, и единственным местом, где я мог остаться наедине с цифрами. Но даже цифры больше не приносили облегчения. Я смотрел на карту, расстеленную на столе, и видел не тактический планшет, а рентгеновский снимок собственного, медленно умирающего тела.
Три раковые опухоли, и каждая грозила метастазами.
Запад. Оттуда, из полумёртвых королевств, ползла не просто угроза. Оттуда полз ужас, первобытный, лишённый логики войны. И это «нечто», с которым мы успели познакомиться в Каменном Щите, гнало перед собой волну, тысячи обезумевших от страха, голодных, больных беженцев. Цунами, которое грозило захлестнуть моё и без того захлёбывающееся в крови герцогство.
Восток. Там, в выжженных степях, замерзая под свинцовым небом, умирал народ Урсулы. Мои самые верные, самые яростные солдаты. Мой бронированный кулак, который я так методично встраивал в свою военную машину. И этот кулак сейчас истекал кровью, пока я отсиживался в своей неприступной крепости. Я дал слово, и это слово сейчас горело клеймом на моей совести. Совесть — непозволительная роскошь для на войне. Но предательство союзников, это уже не роскошь, а стратегическая ошибка.