Пальцы только чуть крепче сжали книгу — она заметила это тоже. Побелевшие костяшки на тёмной обложке. Маленькое предательство тела, которому не объяснили, что бояться уже необязательно.

За окном груша стояла неподвижно. Сад молчал.

Лили нашла нужную строку и начала читать снова — медленно, как будто у неё было всё время мира.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌‌​​​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​‌​‌‍

Мишель вошла в коридор с грохотом — ведро задело плинтус, тряпка шлёпнулась на паркет — и остановилась как вкопанная, увидев Лили за шторой.

Не то чтобы Лили пряталась. Просто окно в конце дальнего коридора выходило на северную сторону сада, где тис рос так плотно, что даже зимнее небо казалось зелёным. Там можно было сидеть на подоконнике, поджав ноги, и стать частью тени — не человеком, не дочерью Стефано Аспера, не предметом интерьера, а просто тенью. Это было почти как не существовать. В хорошем смысле.

— Синьорина Аспер! — Мишель прижала руку к груди. — Простите, я не знала, что вы здесь. Я бы не стала шуметь.

— Всё хорошо, — сказала Лили и сама услышала, насколько ровно это прозвучало. Без обиды, без раздражения, без ничего. Она давно научилась этой интонации — нейтральной, как стекло. — Ты меня не видела. Я здесь и не была. Привычное дело.

Мишель смотрела на неё секунду дольше, чем требовала вежливость. Горничная была лет сорока — немолодая, с натруженными руками и привычкой не поднимать глаз выше уровня плеча. Но сейчас она смотрела прямо на Лили с выражением, которое та не сразу распознала.

Потом распознала. Жалость.

Лили опустила взгляд на книгу.

— Это та же самая? — спросила Мишель тихо — почти шёпотом, как говорят в церкви или в доме, где стены слышат. — Я видела вас с ней во вторник. И в четверг, кажется.

— Она длинная. — Лили провела пальцем по корешку. Обложка была мягкая, потёртая, чуть облезшая у верхнего угла — признак того, что книгу любили, а не только читали. — И я иногда возвращаюсь назад.

— О чём она?

Лили подняла глаза. Мишель не ушла — стояла с тряпкой в руке, ждала. Не из вежливости. Из настоящего интереса — или из чего-то, что выглядело как настоящий интерес, а это было редкостью само по себе.

— О девушке, — сказала Лили. — Которую все считают лишней. Она сирота, живёт в чужих домах, её не замечают, не берут в расчёт. Все вокруг убеждены, что ей нечего предложить миру. — Она помолчала. — Но они ошибаются.

Мишель слушала. По-настоящему слушала — наклонив голову чуть набок, как слушают дети, которым ещё не объяснили, что это некультурно.