Она шла туда, где её не найдут раньше, чем буря утихнет.‍​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​​‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​‌‌​​​‌‌‌​​​​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌​​​‌‌​‌‌‌​​‌‌​‌‌‌​‌‌‌‌‌​​​​‌‌​​​‌​​‌‌​‌‌‌​​‌‌‌​​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​‌​​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌​​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​‌‌​​​​‍

Поместье знало её шаги наизусть. Вернее — она знала его шаги: каждую скрипучую половицу в длинном коридоре второго этажа, каждое место, где паркет вздыхал под ногой с особенным, слишком громким звуком. Третья доска от лестничного пролёта. Седьмая у портрета прадеда с холодными рыбьими глазами. Тринадцатая — та, что возле окна с треснувшим переплётом.

Лили шла вдоль стены, касаясь пальцами обоев, и её ноги сами находили безопасный путь — чуть левее, потом правее, потом снова к самому плинтусу. За годы это стало таким же автоматическим, как дыхание. Карта минного поля, вытверженная наизусть.

Снизу доносился голос отца — не слова, только тон. Того тона было достаточно. Он нарастал и опадал волнами, и Лили научилась читать эти волны так, как читают погоду по цвету неба: красное небо с утра — жди шторма, ровное и низкое давление — жди молчания, опаснее шторма. Сейчас небо было красным. Стив где-то внизу принимал на себя весь этот гром, и Лили была ему за это благодарна так, как бывают благодарны за вещи, о которых стыдно говорить вслух.

Она дошла до поворота в дальнее крыло.

Здесь коридор становился уже и темнее — матовые окна под потолком пропускали только рассеянный, белёсый свет, почти не отбрасывавший теней. Портреты кончались. Паркет сменялся более старым, рассохшимся — но зато молчаливым, если знать, где ступать. Лили знала.

Штора была на месте.

Тяжёлый бархат цвета засохшей сливы, когда-то, должно быть, тёмно-бордовый, но выцветший до неопределённости. Она отодвинула край, протиснулась в проём между тканью и стеной, привычно подтянула ноги, устраиваясь на подоконнике. Дерево было холодным сквозь тонкую ткань брюк, но это был свой холод, известный и предсказуемый.

За окном открывался сад.

Не парадный, где ровные самшитовые бордюры и фонтан с облупившейся нимфой, — тот сад был для гостей, для вида, для демонстрации того, что семья Аспер умеет держать вещи в порядке. Этот — боковой, заросший, полузаброшенный, с грушей у стены, которую давно никто не обрезал, и с клумбой, где когда-то росли розы, а теперь росло всё подряд. Здесь ничего не показывали. Здесь просто был сад.

Отец никогда не заходил в дальнее крыло. Незачем было — здесь не хранилось ничего ценного. Только старая мебель, несколько пустых комнат с закрытыми ставнями и этот подоконник с видом на некрасивый сад.