— И что с ней происходит? — спросила она.

— Она выживает. — Лили почти улыбнулась. — Вопреки.

Мишель кивнула медленно. Потом ещё раз — как будто обдумывала это, примеряла на что-то своё.

— Хорошая история, — сказала она наконец.

— Лучшая из тех, что я знаю.

Снизу донёсся звук — хлопнула дверь, голос отца взлетел на секунду выше обычного, потом осёкся. Лили почувствовала, как тело само по себе стянулось — плечи, живот, дыхание. Мишель это увидела. Она всегда всё видела — горничные видят больше, чем им полагается, и молчат об этом лучше, чем им это даётся.

— Ладно, — сказала Мишель, наклоняясь за тряпкой. — Я пойду. Дела.

Но она не ушла сразу.

Она задержалась — на один шаг, потом ещё — и положила руку на плечо Лили. Осторожно. Так кладут руку на что-то хрупкое, не зная точно, насколько.

Ничего не сказала. Просто постояла секунду — и ушла. Колёса ведра тихо скрипели, удаляясь по коридору.

Лили смотрела на своё плечо ещё долго после того, как рука исчезла.

Когда последний раз кто-то прикасался к ней так?

Она попробовала вспомнить. Честно попробовала — перебрала последний месяц, потом предыдущий, потом ещё дальше. Стив иногда сжимал её запястье на ходу — быстро, как будто извиняясь заранее. Это было давно. Мать умерла, когда Лили было шесть, и она не помнила её рук — только запах, что-то сладкое и молочное, уже почти растворившееся за годы.

Она не нашла ответа.