Проехав по дороге несколько километров, сначала заметили облако поднятой пыли, а подъехав ближе смогли определить что это небольшая колонна пехоты, которая почему-то расположилась на обочине дороги. Что бы не привлекать к себе лишнего внимания, мы съехали с на обочину, и двинулись в обход, в сторону села, срезая судя по карте хороший кусок. Не успели мы подъехать ближе к этому селу, как к нам обратились какие-то пехотинцы, хоронившиеся в кустах: «С церкви бьет пулемет, и мешает нашему продвижению!».

Подняв к глазам бинокль, я начал внимательно рассматривать село. Там даже не на околице, а на отшибе, действительно, стоит какая-то то ли колокольня, то ли часовня, и какие-то люди по расположенному рядом полю бегают… Расстояние до этого богоугодного заведения с километр. Хотя она была и одна, все же уточнил у красноармейцев, показывая на нее рукой: — Эта?

— Эта, эта! — и мотая коротко подстриженной головой продолжил, — идем, мы значится по дороге, а он как стрельнет по нас с палимета, да не раз. Уж лежим все, голову прячем, а он все поливат, да поливат!

Еще раз оглянувшись вокруг, дал приказ развернуть башню и открыть огонь по готовности. Первая очередь из КПВТ в три патрона прошла в стороне, затем внеся поправки наводчик опять открыл огонь, и со второй очереди он этот пулемет накрыл… Понемногу стрельба в селе стихла, и пехота начала строиться в колонну. Мы же не стали ждать, когда начнут выяснять кто подавил пулемет, двинулись дальше.

Судя по польской карте, после этого поворота, дорога дальше идет прямо несколько километров. Слева от нее протянулся обширный луг, задорно зеленея густой травой. И только внимательно присмотревшись можно заметить, что он колышется — болото. Зато справа, плавно уходя вверх расположилось ржаное поле, за которым зеленела небольшая роща.

Вдруг из ржи, росшей около самой обочины, точно спугнутая перепелка, выскочила простоволосая женщина с ребенком на руках. Дико крича, спотыкаясь на невидимых кочках, путаясь в длинном подоле юбки, падая и подымаясь, прижимая к себе дите она упорно бежала к деревьям.

Спрыгнув с БТРа, я быстро догнал её. Несколько мгновений она смотрела на меня широко раскрытыми, ничего не видящими глазами, в которых плескался животный ужас и вдруг, видимо, признав во мне своего, и прижалась к моей груди и долго, взахлеб рыдала. Я с трудом успокоил её.

— Ну все, все… — успокаивал её я, — что с малышом, пить будете?

Она молча кивнула несколько раз головой. Сняв с пояса фляжку дал ей напиться и умыть пацаненка. Со слов узнал, что она жена пограничника. Утром, когда началась война, она была на заставе. Муж прислал ей записку: «Забери из больницы сына и как можно скорей уходи. Подожги канцелярию заставы». Канцелярию она подожгла, потеряв при этом драгоценное время, потому что, едва выбежала на дорогу, как немцы показались у заставы. С трудом пробралась она в больницу, схватила на руки своего больного ребенка и выбежала на окраину. Вот уже несколько часов она бежит полями на виду у немецких танков, унося на руках сына, худого, как скелет, в котором едва теплится жизнь. Она ничего не пила и не ела, щеки ввалились, глаза, как у безумной, но как загораются они, когда она смотрит на больного сына!