Любава нахмурилась. Ее врачебный ум привык препарировать факты, а не суеверия, но даже она знала: внезапная сухотка за трое суток не превращает цветущего ратника в дряхлую развалину. Она хотела что-то возразить, но замерла.
С улицы, сквозь тяжелые дубовые двери, обитые коваными полосами железа, донесся приглушенный гул голосов, конский топот, визг перепуганной трактирной девки и тяжелая, надрывная ругань. Спустя мгновение створка с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в душное тепло горницы ворвался клуб морозного сырого пара вместе с пятью дюжими мужиками.
Они волокли кого-то под руки, спотыкаясь о порог.
— Дорогу! Расступись, православные! — хрипел впереди дюжий коновал в засаленном кожаном фартуке. — На лавку клади! Воды живой дайте! Да вина согрейте с перцем, ну же, черти заморочные, человек отходит!
Трактирщик, плюнув на недолитый жбан с пенистым темным пивом, кинулся навстречу, сшибая лавки. Мужики осторожно, словно хрупкий мешок с битыми глиняными черепками, опустили ношу на широкую дубовую лавку прямо у соседнего с нами стола.
Я мгновенно поднялся на ноги, привычным слитным движением сдвинув ножны меча под правую руку, и предостерегающе положил ладонь на плечо Любавы. Но девчонка, стоило ей почуять тяжелый, солоноватый дух человеческой беды, уже сбросила мою руку и метнулась вперед, раскрыв свою лекарскую сумку.
Морочный Лес оправдывал свое зловещее прозвание с каждым сделанным шагом, стоило нам отойти от наезженного Черноборского тракта хотя бы на полторы версты.
Здесь не было привычного птичьего пересвиста, не трещали хлопотливые дятлы, не шуршали в бурой прелой траве пугливые полевки. Стояла та особая, вязкая, давящая на виски тишина, от которой через четверть часа начинает тонко звенеть в ушах, а собственное сердце стучит под ребрами гулко и тяжело, словно кузнечный молот по холодной наковальне. Деревья вокруг высились неровными, уродливо искривленными исполинами: столетние сосны закручивались винтом, будто их выкручивала гигантская невидимая рука; узловатые, замшелые корни дубов вздувались из земли гигантскими черными змеями, норовя подсечь под щиколотку, а серые, косматые бороды лишайника свисали с нижних еловых лап погребальными саванами, задевая за плечи.
На ветвях кривой осины я заметил причудливое и страшное зрелище: три лесные синицы сидели на суку рядышком, распушив перья, словно уснули на насесте. Но когда я слегка тронул сук острием клинка, птицы не взлетели — они качнулись застывшими, окаменевшими комочками, остекленело глядя в пустоту слепыми белыми глазами. Мороз их не касался, перья были сухими. Из них просто вынули жизнь, оставив лишь легкую перьевую скорлупу.