Автор: Саша Лист
Первым пришёл запах.
Не земля, не огурцы в парнике, не солярка от соседской «Нивы», а какой-то плотный кисловатый дух казармы. Мужское общежитие, махорка, сапожная вакса, шинельное сукно, и поверх всего еле слышный, почти домашний запах ружейной смазки. Степан Игнатьевич этот запах знал. Он его год за годом таскал на себе с реконструкторских выездов, и жена потом полночи выгоняла его из одежды на балкон.
Только здесь никакой жены не было. И балкона тоже.
Он открыл глаза.
Потолок низкий, дощатый, белёный когда-то давно. По углу тёмное пятно от протечки. В щель между шторами видна синь, не настоящая ещё, предрассветная, на которую даже без часов глянешь и скажешь: четвёртый час. Над головой качается голая электрическая лампочка на витом шнуре. Не горит. Воздух в комнате стоячий, нагретый четырьмя спящими мужчинами.
Четырьмя.
Степан Игнатьевич лежал на спине и не шевелился. Сердце стучало ровно, хорошо, молодо, и это было первое, что он заметил. Потому что в последний месяц оно стучало иначе: тяжело, с перебоем, с той самой ноткой, за которую врач в поликлинике хмурил брови и говорил: «Ну, голубчик, давайте не будем ждать, пока прижмёт».
Прижало. Он вспомнил сразу, целиком, как в холодную воду нырнул. Грядка. Лопата в правой руке. Небо, обычное подмосковное, с жидкими облаками. И вдруг слева под ключицей даже не боль, а что-то тяжёлое, будто сосед с той стороны забора опёрся на него всем весом. Он попробовал вздохнуть, и воздух не зашёл. Попробовал ещё раз. Лопата упала первой, и он помнил, как она упала: не плашмя, а на ребро, с железным ненужным сейчас звуком. Потом он сам стал оседать. Последнее, что он успел подумать, было глупое, мальчишеское: «Хот бы ещё разочек».
Лежал он сейчас, судя по всему, не на грядке.
Он медленно, очень медленно, чтобы не потревожить тех, кто рядом, повернул голову вправо. В метре от него, на другой такой же койке, спал человек. Спал, как спят только очень уставшие люди: ртом, одна рука свесилась, пальцы у руки в чём-то тёмном, в мазуте, что ли. Лицо молодое, рыжеватые брови, на щеке полоса от подушки. Дальше за ним ещё кровать, и ещё. Четыре койки, на всех спят. Значит, он пятый.
Степан Игнатьевич закрыл глаза.
«Ладно, сказал он себе. Ладно. Давай разберёмся».
Он попробовал пошевелить пальцами на правой руке. Пальцы пошевелились. Только это были не его пальцы. То есть, они были там, где им полагалось быть, и делали, что им говорили, но по ощущению были чужие. Длинные. Без той сухой узловатой утолщённости в суставах, которая появилась у него лет в пятьдесят и с тех пор только прибавлялась. Ногти короткие, ровные. Он так ровно стричь не умел, жена ему стригла, пока была жива, потом сам кое-как. Он согнул мизинец. На мизинце не было ничего, а должен был. С семьдесят четвёртого года на нём была белая перекошенная отметина, след от ушиба на заводе.