— Даже думать не смей, собака страшная, — тонкие пальчики Гребневой способны были ломать подковы и так скрутили ухо волка, что тот потерял ритм дыхания. — Ещё никто не смел тронуть мужчину, который мне нравится. Я тебя сама сию же минуту так разрисую красным и чёрным в стиле греческих ваз, что мама родная не узнает! Спорим?
Монстр безропотно поднял лапы вверх, слез с меня, помог мне встать на ноги, стряхнул все пылинки и на четвереньках дюзнул в тот же угол, откуда вылез. По-моему, он и сам был счастлив уйти, победив меня, то есть компенсировав прошлый проигрыш, но благородно уступив мягкой силе нашей Афродиты Таврической. Хотя кто ей не уступит, тот сам себе злобный Буратино…
Обессиленную, тяжело дышащую львицу наш благородный великан доставил в противоположный угол, аккуратно сгрузив на пол. И, несмотря на то что плечи Германа кровоточили от длинных неглубоких ран, он явно жалел свою противницу, не причиняя ей лишнего вреда. Только самозащита, и ничего сверх этого. Хотя ведь придушить мог на раз!
— Гекаточка, солнышко ты моё ночное, чё сразу в обиженку кидаться? Мы ж тока поговорить! А я и винишко принёс, чёрный мускат Фотисаль, как ты любишь…
И прямо на наших глазах этот аферист с кручёной кольцами бородёнкой уже пытался наливать чашу алкоголя девочке семи-восьми лет, повернувшейся к нему в кресле.
— Диня, нет! Фу! Фу, тебе говорят, — всё ещё откашливаясь, вскинулся я.
— Ты чё, бро?
— А то, что она ребёнок! Законы Российской Федерации для вас в Крыму не писаны⁈
— Ой, ой, ой! Боюсь, боюсь…
— Убери свою алкашку, мы должны поговорить с ней на трезвую голову.
Земнов и Гребнева поддержали меня, так что надутый знаток всех языков на свете, выпятив нижнюю губу, отвалил в сторону. А к нам обернулась молодая девушка лет восемнадцати-девятнадцати, и в глазах её горел живой интерес:
— Столько разных гостей… И ведь каждый из них личность, достойная упоминания в легендах. Однако я приглашала по-соседски заходить лишь одного. Так что от меня хотят незваные сотрудники частного музея «Херсонес»?
— Золотую струну Орфея, — за всех ответил Герман.
— Хм, ну, допустим, она у меня, но…
— Без всяких «но», — обрезала Светлана, в тот момент очень похожая на француженку с полотна Эжена Делакруа «Свобода на баррикадах». — Просто верни то, что украла!
— Ещё никто не обвинял меня в воровстве, — задумчиво протянула зрелая женщина за тридцать. — Неужели вы всерьёз считаете, что мне доступно проникнуть через вашу защиту, взять то, что скрыто, и уйти, не оставив следов?
Мы неуверенно переглянулись.
— Золотая струна у меня. Но я не верну её вам, ибо она была честно куплена!