Всеми фибрами души, каждым вздрагивающим нервом я чувствовал нависающую угрозу. Внутри что-то кричало, требовало бежать, отшатнуться, вырваться из этого душного капкана ангара. Но ноги были будто влиты в бетон, а тело не слушалось, парализованное странным, вязким ступором. Я был как муха в янтаре — всё видел, всё слышал, понимал всю абсурдность и опасность ситуации, но не мог даже пальцем пошевелить. Это было похоже на сонный паралич, когда сознание уже на пределе, а мышцы отказываются подчиняться.
И снова, как в тот раз, мне невероятно повезло. Опустившись передо мной на колени, Ольга с упорством, достойным лучшего применения, принялась бороться с молнией на моих засаленных, пропахших потом джинсах. Замок заедало, ткань завернулась, и она, бормоча что-то невнятное и раздраженное, так долго с ним возилась, что за дверью снова раздался стук. На сей раз — настойчивый, требовательный, мужской.
— Василий! Ты куда пропал, черт тебя дери? — донеслось снаружи, и по встревоженному, сдавленному голосу Олега я сразу понял — дело пахнет не любопытством, а серьезным беспокойством. Просто так он не уйдет.
Ольга, видимо, осознала это мгновенно. Она резко поднялась, отшатнувшись от меня, как от раскаленной печки. Ее лицо исказила гримаса досады и злобы.
— Ё-моё… — коротко выругалась она, и ее взгляд, горячий и колючий, впился в меня. — Ладно… — она произнесла это почти шепотом, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Я с тобой ещё не закончила, Василий. Запомни это.
Нет, конечно, слышать такое от красивой, желанной женщины — лестно. Да и, положа руку на сердце, я никогда не был образцом верности, и в другое время, в другом месте, я бы, возможно, воспользовался этим щедрым, пусть и странным, предложением. Но сейчас внутри всё сжималось в холодный ком. Мешало что-то гнетущее, какое-то внутреннее чутье, шептавшее о беде. Не страх даже, а предчувствие, тяжелое и неумолимое, как свинцовая туча перед ураганом.
И вообще, вся моя жизнь в последнее время превратилась в один сплошной кошмар наяву. Грань между реальностью и бредом истончилась до предела. Мне постоянно мерещились тени и звуки, я видел окутывающую людей болезненную дымку, недоступную взгляду других, и уже окончательно запутался, где здесь правда, а где — плод больного воображения. Особенно невыносимо было в больнице. Проходя по длинным коридорам, глядя на этих обреченных, я каждый раз с ужасом думал о Аниной «заначке» — единственном спасении, которое она так яростно берегла. Семь человек. Ровно стольких мы могли бы вытащить с того света. Но никакие мои уговоры на жену не действовали. «Да, мне их тоже жаль, — говорила она с ледяным спокойствием, от которого кровь стыла в жилах. — Но эти люди чужие. Я не буду тратить на них то, что может спасти наших близких».