Не теряя ни секунды, я выскочил в коридор и в ближайшем кабинете выдрал из стены солидный кусок силового кабеля. Медный, сечением 2.5 квадрата, в мягкой изоляции. Для моих целей — самое то. Быстро скрутил из него несколько импровизированных «наручней» и «петель», проверил на прочность. Олег лежал без движения, лишь хриплое дыхание выдавало в нем живое существо.
«Справимся, — попытался обнадежить себя я. — Дотащимся до крыши, усадим, привяжем…»
Я побежал на крышу, уже предвкушая, как свежий поток воздуха ударит в лицо. Но, лишь высунув голову из люка, я застыл в столбняке.
Аэроплан не стоял на своем месте. Он лежал на боку, неестественно подогнув под себя одно крыло, и выглядел как раненная насмерть птица.
«Ведь хотели же привязать… — с тупой, бессильной яростью подумал я. — Обсуждали же!» Если бы не мой проклятый сон, я бы наверняка вспомнил. Но теперь поздно что-либо говорить. Нужно чинить. Если это вообще возможно.
И тут даже подходить близко не нужно было, чтобы понять всю катастрофичность положения. Конструкция нашего «аэроплана» была простой и хрупкой. То, как он лежал, не оставляло сомнений: сломан не просто пропеллер или шасси, а поврежден силовой каркас, лонжероны крыла. А это уже не починить голыми руками в полевых условиях.
На ходу теряя последние остатки надежды, я все же подошел ближе, чтобы оценить масштабы трагедии во всех ее ужасающих деталях.
Алюминиевый каркас нашего «аэроплана» был достаточно легким для полетов, но катастрофически непрочным для любых внешних воздействий, что и подтвердилось сейчас во всей красе. Он лежал на боку, словно подстреленная птица, а место «перелома» — основная несущая труба лонжерона крыла — выглядело удручающе. Починить это, в теории, можно. Но на практике задача казалась титанической. Не нужно изобретать велосипед, решение лежало на поверхности — наложить шину, создать внешний каркас, который возьмет на себя нагрузку. Будь поломка проще, где-нибудь на прямой части, я бы не заморачивался — приложил бы ту самую монтировку и намертво прикрутил её обрывками проводов. Но труба сломалась на самом сгибе, в месте наибольшего напряжения. Шина должна была идеально повторять этот гибкий контур, а попытка согнуть стальную монтировку голыми руками в полевых условиях была занятием не просто неблагодарным, а почти невозможным.
С горечью осознав масштаб катастрофы, я на глаз прикинул, какого размера и формы нужен «протез», и, испытывая тяжесть во всем теле, спустился вниз, в наш штаб. Олег лежал в том же положении, неподвижный, словно изваяние. Компресс на его лбу высох и съехал на подушку, рубаха тоже была сухой. Жар, исходивший от него, был ощутим даже на расстоянии.