- Тут телефон. Успокоишься - обсудим, чтобы ты тоже не имела претензий.
Уходит, оставляя меня униженной и раздавленной. В пустой, оглушающей тишине.
Евангелина
Я абсолютно потеряна. Чувствую лишь, насколько мне плохо. И физически и морально. Я - в футболке своего насильника, закутанная в неизвестно чей плед, сижу на общежитской кровати, которую привыкла считать своей, и понимаю, что я - совершенно одна против целого мира. Очень хочется позвонить маме... Но меня останавливает собственная интуиция. Та, которую я не послушала прошлым вечером. И как оказалось - зря. Кто сказал мне, что мама меня поддержит? Это раньше она была близким мне человеком, а теперь у неё своя жизнь, я выросла. И - если уж быть честной - она ведь мне даже не звонит, пока я сама ей не наберу. Словно ей безразлично, что со мной происходит. Хотя - может, действительно безразлично. Это я ищу человеческого тепла. Остальным оно, по-видимому, не нужно. Они живут одним днем, берут то, что им нужно. И им плевать на последствия. Особенно для других. Другие ничего не значат. Они - расходный материал.
Но осознание настоящего отношения матери живет в глубине моей души и пока не подтверждено. И сейчас не самый лучший момент, чтобы проверять свою теорию. Если мама от меня отвернется, вот сейчас, после всего, что со мной случилось - я ведь не выдержу. Я и так не понимаю, зачем нас приводят в этот мир. На пытку?!
Заваливаюсь на бок на кровать, подтягиваю ноги к груди. Отчаянно хочу уснуть, забыться, дать хоть какую-то передышку измученному сознанию и телу.
Но - нет. Даже в этой малости мне сегодня отказано. И за что? В чем мой грех? Неужели действительно лишь в том, что пошла в клуб? Но я не одна туда пошла! Я пошла со своим парнем... Который, если верить Камилю, меня предал. А не верить ему не получается... Ведь всё так отлично было срежиссировано. Так складывалось... Как по нотам. А я - я ничего не поняла. Легковерная дура!
И что же теперь? Я чувствую себя грязной. Настолько, что мне кажется, в будущем у меня ничего нет, да и самого будущего тоже нет.
По мере того, как мучительно текут часы этого ада, передо мной встает вопрос - как я буду жить дальше? Если Сергей провернул такое, то что его остановит, чтобы опозорить меня перед всеми? А что, если там были установлены камеры? В память вклинивается, как на меня смотрел Бахтияр. Как будто я и не человек... А так... Козявка, которую не жалко раздавить.
И ведь они все меня раздавили...
Но то, что со мной сделали - это преступление. Так нельзя...
В комнату пробивается апрельский рассвет. Сумрачный и суровый. Я заставляю себя сесть. Меня трусит, кожа покрывается холодным потом.