— Пойдем. — Фроди цепко схватил его за плечо. Опустилось плетение, заглушающее звук. — Расскажешь, как все было на самом деле.

— Это подождет, — возразил Кнуд. — Эрик велел передать, что твой образец у Альмода. Пока не поздно, плети проход, куда получится. Заговоренный тебя найдет.

Фроди грустно улыбнулся:

— Поздно.

Кнуд глянул растерянно. Увидел бурые пятна на рубашке. Значит, и дублет…

— Образец — это кровь? — спросил он.

Фроди кивнул:

— Ульвар не рассказывал? И Эрик ничего не объяснил?

— Эрику не до того было, едва жив остался. А Ульвар не объяснял.

— Кровь. Поэтому мне бежать поздно. Как и тебе.

— Жаль… — вздохнул Кнуд.

— Так на хрена вернулся?

— Жаль, что тебе поздно. Я и не собирался сбегать. Кто мать кормить станет?

Кроме денег на жизнь Кнуд отнес ей почти все жалование: дескать, боится прокутить с друзьями, а у нее целее будет. И отнесет еще — сколько получится. Пока все хорошо, мать не тронет это золото, так что потом ей будет на что жить.

— Понятно. — Фроди завел его в свою комнату, кивком приказал сесть. — Рассказывай.

— Да, сейчас. Но прежде всего — ты ведь догадался прежде, чем я сказал про Эрика. Где я ошибся? И догадается ли кто-нибудь еще?

— Не догадаются. У Ингрид не осталось близких подруг после Уны и Тиры. А с остальными она не откровенничала. Все думали, это просто… — Фроди изобразил неприличный жест. — Смазливый мальчик, забава. — Кнуд кивнул. Он и сам так думал и загодя сочувствовал приятелю. — А она надышаться на Эрика не могла, хотя изо всех сил и старалась этого не показать. Она убила бы его, защищаясь или отдавая последний Дар, но перерезать горло из-за спины… Альмод догадался бы. Но остальные — нет, можешь не опасаться. Рассказывай.

Вернувшись в свою комнату, Кнуд поднял с сундука вещи Эрика. Прорванный и окровавленный рукав дублета кто-то просто отхватил ножом и унес. Не осталось рукава и у нательной рубахи. Вот, значит, как Ингрид их нашла. Он распахнул окно и бросил одежду на жаровню.

Так будет лучше.

— Куда ты теперь? — спросил Эрик.

Они сидели в затрапезной харчевне: густо пахло прогорклым жиром и подгнившими тряпками, а к столешнице, казалось, лучше лишний раз не прикасаться, чтобы не прилипнуть. Альмоду, впрочем, было плевать — как уронил голову на сложенные руки, так и замер, пока Эрик с Ингрид пытались понять, можно ли здесь съесть хоть что-нибудь и потом неделю не страдать животом.

— Не знаю… — глухо проговорил Альмод, не поднимая головы. — Никак не соображу, зачем я жив и что делать со свободой. Если бы я не побоялся вовремя поверить тому что понял… — Он скрипнул зубами и снова надолго замолчал.