Николай хмыкнул и посмотрел на страдающего приятеля:

— Понятно. Разбередил — воспалилось. Теперь надо снова к зубному идти, вдруг у тебя там этот, как его… гнойный абсцесс? Запустишь, придётся резать.

— А если не резать? — заинтересовался Геладзе.

— Ну откуда ж я знаю? — развёл Николай руками. — Может, челюсть от гноя отвалится. А может до мозга дойти, идиотом сделать.

— Фефо́⁈ — возмущённо вскинулся Витька. — Фафи́м ифио́фом?

— Каким-каким… таким как Макарка-блажной. Будешь тоже, как он, мычать, как корова, да слюни пускать, да во дворе на качелях весь день качаться.

— Не. Я на фо не фофа́фный, — профырчал Левашов. — Х фуфно́му фойфу́. Фуфь ле́фиф.

Он вскочил с лавки и, не отнимая лёд от лица, принялся надевать телогрейку.

— К врачу — это правильно. Пусть лучше доктор посмотри-полечит, а не народными средствами, — одобрил Гурамыч. — Ты только поторопись. А то сегодня короткий день, а в воскресенье поликлиника не работает. Не успеешь, придётся до понедельника мучиться.

— Уффе́ю, — Витька управился, наконец, с рукавами, напялил на голову шапку и двинулся торопливо на выход.

— А твой подстаканник я в сейф уберу. Потом заберёшь, когда вылечишься, — крикнул вслед ему мастер. — Вот же напасть-то, — повернулся он к Стрельникову. — У меня тоже, как помню, неделю зубы болели, буквально на стенку лез, пока к врачу не сходил.

— А чего ждали?

— Боялся, — вздохнул удручённо Гурамыч. — Страшное, я скажу, это дело, Нико́, когда зубы болят, а к доктору не идёшь. Доктор, по первости, он даже страшнее кажется…

А Щербатый с помощниками лестницу к вечеру таки доделал. Об этом похвастался прибежавший в бытовку Смирнов:

— Всё. Косоуры поставили, обварили, проверили. Теперь только ступени накинуть и площадку залить…

— В понедельник ступени будем накидывать, — объявил мастер, когда они с бригадиром осмотрели смонтированные конструкции.

— И тогда же опалубку под площадку поставим, — добавил Стрельников.

— Согласен, — кивнул Гурамыч…

Домой Николай вернулся к семи.

— Ух ты, какая грамота! — порадовалась за племенника тётя Зина, когда тот показал, что вручили ему в управлении. — И герб, и печать есть… Я её на комод поставлю, в рамочке со стеклом, пусть стоит. А Аркашке, мне Лера сказала, премию в отделении выписали.

— Какую?

— Триста рублей. Новые ботинки, сказала, Митьке пойдут покупать. Старые-то совсем износились. Ты ужинать, кстати, будешь или опять в кино побежишь?

— Не-а, сегодня кина не будет. Есть хочу просто зверски.

— Тогда иди руки мой, и за стол.

— Уже бегу, тётя Зин…

С прогнозом Светка не обманула. В воскресенье и впрямь потеплело. Правда, не до нуля, как она обещала, а где-то до минус пяти, что тоже неплохо. И солнце к тому же светило на улице, почти как в стихах у Пушкина: «Мороз и солнце, день чудесный», чему Николай, безусловно, был только рад. Хотя, если в точности следовать виршам поэта, никакой «друг» в это утро в доме нигде не дремал, и «красавицу», с которой была назначена встреча, к добру или к худу, ему самому будить не пришлось.