Повсеместно начавшееся в природе увядание только усиливало и обостряло чувство брошенности и одиночества. В бесконечной меланхолии Элиар двигался все дальше от Запретного города. Он и не думал, что может устать настолько, дико устать. Очередная тягостная ночь тянулась и тянулась, не желая заканчиваться. Перед самым рассветом вдруг резко похолодало, и пошел мелкий дождь. Шепот грядущих затяжных дождей — звук печали и скорби — заполнил его слух.
Элиар с тоской посмотрел на утреннее небо. Голодный, промокший, потерянный, он оставил почти загнанного коня на подвернувшемся постоялом дворе и побрел сквозь дождь пешком, не в силах усидеть на месте. Он шел и шел вперед и не мог остановиться.
Только ярость и гнев могли заглушить сейчас его тоску. Элиара душила злость, а иначе — задушило бы отчаяние.
Так его одиночество превратилось в ненависть.
Хотелось кричать от осознания того, как много в нем ненависти. Ненависть была тяжела и делала существование невыносимым. И все же он ненавидел, ненавидел целый мир — за всю его пронзительную красоту и ужасную, мучительную несправедливость. За то, что в этом огромном прекрасном мире не нашлось места для него. За то, что ни в чьем сердце не нашлось сочувствия к нему и желания разделить с ним его боль. Все эти годы он лишь молча смотрел на чужой очаг, на чужое счастье, вкусить которое ему не суждено. Ненависть требовала огромных духовных ресурсов, и он тратил их не задумываясь, дотла сжигая душу в этом огне, чтобы только забыться, отвлечься хоть на мгновение. Элиару всегда было проще спрятаться от своих чувств за гневом.
Для него ненависть была выходом. Иногда — единственно возможным. Иногда — настоящим даром небес, позволяющим не умереть от боли прямо здесь и сейчас.
Его снова вынудили уехать, снова вырвали из земли с корнем, как дерево. Он снова потерял свой дом. Путь назад закрыт. Возвращаться некуда: позади только мертвые тени прошлого.
Неведомое будущее пугало. Элиар устал преодолевать бесчисленные сложности своей жизни, а впереди вновь ждали годы испытаний. Ему больше не в ком обрести опору, а искать ее в самом себе слишком болезненно. Он ощущал себя бесконечно одиноким и потерянным. Он хотел бы освободиться от всех этих мучительных чувств, которые причудливо переплелись в сердце. Чтобы не осталось ничего: ни страха, ни вины, ни ненависти, ни боли, ни отчаяния, ни стыда. Чтобы не осталось памяти о том, чего он предпочел бы вовсе не делать, если бы только у него был выбор. От бешенства или от горя — Элиар не знал, — разум его помутился. В эти дни он хотел бы обратиться в ничто и вовсе перестать чувствовать.