Золотые листья гинкго падают на землю — появляется первый иней. Окрестности Бенну
*черной тушью*
Осень постепенно сходила на нет. Подходил к концу сезон выпадения инея — последний осенний сезон, — и приближался прохладный месяц хризантем.
Все прочие цветы понемногу увядали, напоминая Элиару о скоротечности бытия. Ничто не было вечно под солнцем: вот уже на смену пламенеющим кленам приходило роскошное осеннее золото. Листья гинкго падали с ветвей прямо ему под ноги, словно монеты, и превращали землю в золотой океан, в котором хотелось утонуть — и утопить все печали. В эту пору даже самый простой и невзрачный лист приобретал чарующие оттенки, на время становясь великолепным цветком. Но, увы, в этом дивном осеннем мире не было места покою и умиротворению.
Красивой осени, многоцветья листьев и цветов — ничего этого не было для Элиара. Вокруг него и внутри него была только тьма, только боль.
Уже скоро Учитель будет вкушать традиционное осеннее вино с лепестками хризантем — терпкое, чуть горчащее, символизирующее увядание природы и в целом мимолетность земной жизни. В отличие от самого Элиара, любившего подобные вкусы, Красный Феникс на дух не переносил горечи, но для этого вина неизменно делал исключение. На пороге надвигающейся зимы с ее трудностями и невзгодами золотые цветы возвращали бодрость духа и давали надежду: как известно, они были очень стойкими и могли цвести даже под снегом. А потому самой глубокой, поздней осенью, в тоскливое предзимье, вино с хризантемами согревало душу Учителя, словно теплый свет солнца.
Красный Волк тряхнул головой, отгоняя неуместные воспоминания. Едва все в его злосчастной жизни наконец пришло в гармонию — едва сам он пришел в странную меланхоличную гармонию с прошлым, с самим собой, позабыв, что в прекрасном Ром-Белиате он лишь пленник, заложник своего народа, которым расплатились когда-то за мир… Позабыв, что он не только вознесен до небес, получив по милости Учителя самые влиятельные должности и саны, но и унижен с таким же грандиозным размахом, по-прежнему оставаясь рабом, по-прежнему сохраняя обязанность открыто носить на горле личную печать Красного жреца — так, чтобы ее было видно всем.
Да… Едва Элиар примирился с таким положением вещей, как все это давно устоявшееся, сделавшееся в его представлении незыблемым, вдруг оказалось слишком хрупким… недопустимо хрупким. Все было разрушено в один миг! Все иллюзии, все глупые надежды и мечты — все, все разбилось вдребезги! В душе Элиара не осталось ни камня на камне, ни следа, ни фантома прежнего мира. Все изменилось бесповоротно: пути назад, к привычной жизни — к само собой разумеющейся обыкновенной жизни, которую он так часто не ценил, от которой отделяли его теперь каких-то несколько кратких дней, — заветного обратного пути не было.