Мимо меня проносились лица. Чужие, незнакомые, безразличные. Воспитатели, молодые девушки в белых халатах, проходили мимо, не обращая внимания, словно я был пустым местом. Я шёл мимо дверей, из-за которых доносились детские голоса, смех, плач. Эти звуки пробивались сквозь тяжёлую тишину, как маленькие острые иглы, которые кололи моё сердце. Слишком невинные, слишком яркие, слишком чужие. Они звучали как издевательство, как напоминание о том, что я не могу найти ее сына среди этих звуков, среди этих жизней, которые были мне чужими.

Я чувствовал, как что-то внутри меня начинает ломаться. Словно каждый шаг по этому коридору открывал старую рану, которая никак не хотела заживать. В голове всплывали обрывки воспоминаний: его крошечные пальцы, его глаза, которые я никогда не забуду, его маленькое тело, прижавшееся ко мне. Я вспомнил, как нес его сюда, чувствуя себя чудовищем, потому что не мог защитить его, не мог удержать его рядом. И теперь я вернулся, чтобы найти, вернуть, но этот проклятый дом малютки поглощал меня, как черная дыра. Я остановился у двери кабинета заведующей. Постучал так, как будто это был последний шаг перед прыжком в пустоту. Как будто эта дверь могла стать спасением, а могла — окончательным приговором. Дверь открылась, и меня встретила женщина лет сорока, с усталым лицом, которое было серым и безжизненным, как стены этого места. Она не удивилась моему приходу. Её взгляд пробежался по мне, как по какому-то очередному раздражающему препятствию в череде бесконечных будничных забот. Я не видел в её глазах ни интереса, ни страха, ни любопытства. Только усталость.

— Проходите, — сказала она, жестом приглашая меня внутрь.

Я вошёл и сел на стул напротив её стола, и почувствовал, как всё напряжение, которое я держал в себе, начало рваться наружу. Я попытался взять себя в руки, но руки дрожали, как будто их сводили судороги. Я начал говорить, и слова вырывались изо рта рваными кусками, с трудом сдерживая голос, который дрожал и срывался.

— Я ищу ребёнка, которого отдали сюда несколько лет назад, — сказал я, чувствуя, как внутри меня нарастает отчаяние. — Я знаю, что персонал сменился, но... мне нужно знать, что с ним случилось.

Она кивнула, как будто всё поняла, но её глаза оставались холодными, бесстрастными. Я назвал ей день, время, когда оставил малыша в «окне жизни». Она взяла какие-то бумаги, открыла компьютер, и начала что-то листать, как будто это был рутинный процесс, как будто мои слова ничего не значили. А я сидел там, наблюдая, как её пальцы медленно перебирают страницы, и чувствовал, как с каждой секундой я всё ближе к тому, чтобы сорваться.