За столиком таверны у мутного окна сидели необычные посетители — пожилой, высокочтимый живописец Теодорус де Фрис и художник Якоб Мейер, лишь недавно окончивший путь ученичества. Отделенные полувековой разницей, они не были друзьями, и пришли сюда не из праздности, хотя допивали уже третью бутыль вина. В этом шумном месте их свел непростой разговор, зачинщиком которого стал Якоб.
Поначалу беседа не складывалась, старый мастер оставался угрюмым и немногословным. Стараясь разговорить его, Якоб и прибег к проверенному средству: что у трезвого на уме, то у пьяного — на языке. Однако мейстер де Фрис оказался не слаб духом. Долго он продолжал упрямиться, темнить и запутывать собеседника. Но после очередной порции горячительного все же перешел к более откровенному диалогу:
— Ладно... Не будем плутать вокруг да около. Я понял, ты пытаешься выведать, где те диковинные картины, что объявлялись на аукционе лет шесть назад? Да, ты верно запомнил, это я скупил их. А потом еще долго колесил по городам и покупал остальные подобные. Клянусь, я собрал их все! Хотел бы их увидеть?
— Разумеется, господин де Фрис! Я, хоть и был тогда юнцом, но понял — здесь что-то невероятное!
— Вот как? — старец надрывно рассмеялся. — Так знай, не суждено тебе их узреть! Нет больше этих проклятых картин, я их сжег! Истребил скверну с лица земли!
— Боже мой, как вы могли! — прокричал Якоб, вскочив со стула. Старик продолжал истерически смеяться, сквозь всхлипывания с трудом произнося:
— Знал бы ты, что это такое! Те полотна были не человеческие, а дьявольские. Хотя и оказались приведены в мир посредством человека. Этого лентяя и бездаря Лауридсона.
Якоб, еще не вполне оправившийся от потрясения, стал смутно припоминать:
— Мейстер Лауридсон… Постойте, он приходился вам сверстником? Я слыхал, что он творил в нашем городе, но давно его покинул.
— Так оно и есть… — господин де Фрис внезапно посерьезнел, его голос стал глухим и по-старчески дрожащим. — Более того, он был моим сотоварищем по ремеслу. Мы учились в одной мастерской у мейстера Аврелиуса, которого ты наверняка не знаешь.
— Почему же, труды его мне хорошо известны.
— Вот какой всезнайка сыскался! Воистину, провидение не допустило, чтобы в руки тебе попал этот секрет. Такой любопытный юнец поспешил бы воплотить его в жизнь. А потом разбазарил бы на весь свет. И тогда — все, пропало бы наше славное искусство!
— Не понимаю, господин де Фрис. Чего в этих картинах было дьявольского? То, что они столь искусны? Что передавали облик человека, словно живого? Так стоит восхвалить мастерство живописца!