Меня как током бьет. Мальдивы, океан, вилла. А я сижу тут, в деревне, с разбитым сердцем, с мыслью о том, где бы взять деньги на съемную комнату. А мой родной отец в это время пьет шампанское с женщиной, которая годится мне в старшие сестры.
Мама его годами не могла уговорить хотя бы на Сочи, папа все время прикрывался занятостью. А свою молодую жену он полгода назад в Хорватию свозил, и Мальдивами балует.
Может, Виталик в клетчатых рубашках и не такой уж и плохой, на фоне моего папаши?..
– Ну и пусть, – выдавливаю я. – Пусть пьют свое шампанское.
– Ах, пусть, значит! – бабушка вдруг резко выпрямляется, и в ее глазах вспыхивает настоящий огонь. – Нет, Полечка, не пусть! Как он мог? Дочери жить негде, а он – на Мальдивы! С этой... с этой... – она явно не может подобрать подходящее слово, и это прекрасно, потому что в ее репертуаре, видимо, просто нет таких выражений. – С этой девицей! Да он... он же отец! Он же должен был примчаться, узнать, что случилось, обнять, помочь! А он... – бабушка даже привстает со стула, опираясь ладонями о стол. – Да я ему... да я бы ему... Зигфрид, иди сюда, мой маленький маэстро!
Кот, который до этого мирно дремал у меня на коленях, лениво открывает один голубой глаз, нехотя поднимается, тянется, выгнув спину дугой, и грациозно спрыгивает на пол.
Он подходит к бабушке, трется щекой о ее ногу, и она наклоняется, чтобы погладить его, приговаривая:
– Иди ко мне, мой маленький принцессик. Иди, мой Зигочка-Зигфридушка. Вот какой ты у нас умный, вот какой благородный. Не то, что некоторые отцы-бессовестники.
Я не выдерживаю и рассмеиваюсь сквозь слезы. Бабушка называет этого огромного, величественного кота – принцессиком, Зигочкой, маэстро, а иногда и вовсе «моя маленькая балеринка», потому что он умеет смешно переступать на задних лапках. И этот контраст между его царственной внешностью и этими сюсюкающими прозвищами просто уморительный.
– Ладно, – бабушка выпрямляется, поправляет кардиган и снова становится похожа на ту самую лебедушку с фотографии. – Хватит реветь. Иди в баньку. Я тебе веников запарю, травок накидаю. Попаришься, пропотеешь, и вся дурь из головы выйдет.
Через час я сижу на полке в натопленной бане, окруженная облаками березового пара. Закрыв глаза, позволяю теплу и запаху березы сделать свое дело.
А потом – чистая простыня, пуховая перина, тяжелое, теплое одеяло. Я забираюсь в кровать, и через минуту рядом, мурлыча, как маленький моторчик, укладывается Зигфрид. Он устраивается у меня под боком, кладет свою тяжелую, пушистую голову мне на плечо и закрывает глаза.