Приходилось ли вам, мой дорогой читатель, видеть, как тихая отличница распекает двух возрастных учёных, один из которых к тому же целый ректор академии?
Нет? Не приходилось? Вот и я не имел чести лицезреть.
Лилия просто замерла чуть только не с открытым ртом, увидев сцену в коридоре. Уж и не знаю, что бы было, если бы ей на помощь не пришла женщина лет эдак тридцати пяти в строгом костюме, который, между прочим, шикарно на ней сидел. Я не имел ни малейшего представления, откуда она там взялась, но вид имела самой настоящей Марьванны, поймавшей двух хулиганов за шалостью на перемене.
— … учебное заведение с давними традициями, — возмущалась она, тыкая в нас неведомо откуда появившейся у неё газетой. — А вы тут устроили! Один в окно лезет, другой в таком виде по коридорам носится…
Я стоял, благоговейно внимая речи женщины, а вот Громов, бочком, бочком, отходил в сторону двери своего кабинета. В этом деле у него явно была определённая практика. Судя по эмоциональному накалу, дама дошла примерно до середины своей лекции.
Ректор, улучив момент, резко схватил меня за рукав и одним движением втащил в кабинет, захлопнув за нами дверь, которая тут же покрылась странно переливающимся сиянием. Я, честно говоря, даже опешил.
Он шумно выдохнул.
— Настоящая Шереметьева! Мы с ней в одно время в Сева́стополе учились, — уважительно проскрипел ректор. Название города он произносил на морской манер с ударением на «а». — До вечера так теперь будет, — махнул рукой пират. — А ты парень, собственно, зачем здесь?
Я присмотрелся к пирату-ректору и вдруг понял, что он ещё совсем молод — лет тридцать пять, может, чуть меньше. Впрочем, и его бывшая была едва ли старше. Рано же у них дочка родилась.
— За-а мной, — скомандовал пират.
Тут только я заметил, что мы оказались не в кабинете, а в приёмной и на меня во все глаза смотрит не слишком юная и весьма мужиковатая прелестница лет эдак сорока в строгом костюме-тройке. У неё была короткая мальчишеская стрижка, причём волосы были выкрашены в розовый.
Пока мы шли, завеса вдруг стала колебаться, а потом исчезла. Дверь распахнулась и в комнату влетела возмущённая Шереметьева. Секретарь немедленно принялась, или это он?.. короче, принялось ей улыбаться.
Мы вместе с пиратом Громовым почти бегом заскочили к нему в кабинет. Он, похоже, тут и жил.
Комната надо сказать носила следы совсем недавней роскоши. В середине стоял массивный письменный стол буквой «т». На окнах висели тяжёые партьеры с злотой вышивкой.
Одна из них правда была прожжена в паре мест. Пол был искусно выложен паркетом, который безжалостно поцарапали, таща что-то. Тончайшая гнутая мебель эпохи барокко была поставлена друг на друга в далнем углу.