Дорогу домой я почти не запомнил. Мы почти не разговаривали. Рин поотключала добытые гаджеты; на камере её профиль помрачнел. Она уже потянулась посмотреть, что там, но, скривившись, лишь прикрыла глаза. Пакет со всеми устройствами ушёл в бардачок.

Припарковав машину, мы направились ко мне на этаж. На улице давно стояла темень, так что соседей или ещё кого я не боялся.

Дверь захлопнулась. Хлопок прозвучал как финальная точка за спиной — всё, что было снаружи, осталось там.

Рин сделала два шага, будто коридор был слишком тесным для всей той ярости, что в ней кипела. И вдруг рванулась вперёд, схватила меня за грудки и впечатала спиной в стену. Под её пальцами ткань моего худи натянулась, а я почувствовал, как ногти сквозь ткань впиваются в плечи — не чтобы порвать, а чтобы удержаться.

— Давай всё-таки на трезвую голову, — пытаюсь говорить спокойно, но так, что в голосе звякнула сталь.

— Сейчас ты немного не в адеквате.

— Что? — выдохнула она, и в этом «что» было столько обиды и злости, что оно резануло острее любого мата.

Прежде чем я успел хоть что-то добавить, её ладонь прописала мне леща. Кожа на щеке мгновенно вспыхнула жаром, а в воздухе на долю секунды мелькнул запах её парфюма — горький, цитрусовый, будто она пыталась спрятать за ним запах пороха.

Я молча, дал аналогичного леща. Не сильно — ровно настолько, чтобы щёку обожгло, а в голове у обоих прояснилось.

Она ударила ещё раз — по другой щеке. Я повторил. На третий раз она замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то вроде вызова, а потом — усталость, тяжёлая, как мокрый плащ.

Потом она снова шагнула ко мне, уже не с кулаками, а с очевидным намерением — жёстко, зло, чтобы доказать, что она здесь решает.

Не даю закончить манёвр. Ловлю её подбородок, удерживаю на расстоянии, не отпуская взгляда.

— Не сейчас, — тихо, но твёрдо.

— Ты сейчас не меня целуешь. Ты пытаешься сжечь эту злость.

Глаза брюнетки сузились, она хотела что-то выплюнуть, но вместо этого резко выдохнула, будто из неё разом выбили воздух.

А потом снова рванулась ко мне — и на этот раз я не стал держать её за подбородок. Шагаю навстречу, ловлю её движение, перехватываю инициативу и сам прижимаю её к стене.

Наши губы встретились, но нежностью здесь даже и не пахло. Это был злой, почти кусающий поцелуй — как последний рывок перед тем, как сдаться. Её пальцы вцепились в моё худи, ткань натянулась, и я чувствовал, как под тканью дрожат её плечи. Она пыталась держать контроль даже в этом, но контроль рассыпался.

Её злость вдруг сменилась другим ритмом. Когда мои ладони скользнули по её плечам, она на секунду замерла, а потом чуть качнулась вперёд. Под тонкой тканью пиджака чувствовались тугие, натренированные мышцы — она была собрана, как перед боем. А когда руки опустились ниже, к бёдрам, я ощутил под жёсткими складками юбки их пышную, уверенную тяжесть — будто вся эта школьная строгость не могла скрыть, какая она на самом деле. Рин тихо выдохнула, и в этом выдохе не было ни игры, ни масок: просто на миг из неё ушла вся стальная выправка.