Редзи достал две рюмки, налил янтарной жидкости из графина. Одну пододвинул мне, вторую взял сам.

— За начало странного разговора, — произнёс он с кривой усмешкой.

Мы выпили. Редзи поморщился, поставил рюмку и жестом указал на всё тоже катацу:

— Садись. Начинай.

Я сел, сделал глубокий вдох. Саэко опустилась рядом, чуть коснувшись моего локтя — молчаливая поддержка.

— Сначала было слово… — начал я. Но мне пришлось остановиться: лицо её бати так и говорило: «Никаких приколов во время серьёзных разговоров». Так что я, приподняв руки — мол, понял, принял, — начал уже нормально:

— Собственно, началось всё с того, что один дятел, так сказать, попал…

Два часа спустя...

Разговор закончился. Мы сидели за котацу в гостиной — тёплый свет лампы, запах дерева и лака, тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Бусуджима старший долго молчал, задумчиво поглаживая край стола. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалась напряжённая работа мысли.

Наконец он откинулся на спинку стула, достал всё туже трубку кисару и неспешно её раскурил. Дым поплыл тонкими кольцами к потолку. Не говоря ни слова, он кивнул в сторону двери, ведущей во двор.

Мы поняли без слов.

Вышли на задний двор. Редзи устроился на крыльце, скрестил руки на груди, поднёс трубку к губам и замер — молчаливый, неподвижный наблюдатель. Только глаза следили за каждым нашим движением.

Саэко отошла в сторону, чтобы не мешать мне, и начала разминку — плавные растяжки, повороты корпуса, дыхательные упражнения. Я последовал её примеру. Пять минут — и мышцы разогрелись, кровь заиграла в венах. Пора переходить к делу.

Бусуджима подошла к стойке с тренировочными мечами, взяла пару сенаев. Один кинула мне, второй оставила себе.

И нет, махаться палками мы не стали.

Саэко начала отрабатывать ката, плавно перетекая из стойки в стойку. С каждым движением между её пальцами пробегали голубые искры — сначала робкие, потом увереннее. Молния рождалась не по команде, а словно по зову инстинкта: воздух вокруг неё потрескивал, а кожа мерцала слабым голубым светом.

Я же, вместо того чтобы строить из себя воина‑самоубийцу, выбрал другой путь. Собрал чакру в ногах, оттолкнулся — и в следующий миг уже стоял на крыше додзё. Приземлился бесшумно, как эталонный ниндзюк, лишь лёгкая пыль взметнулась под подошвами.

Суровый батяня чуть приподнял бровь, выпустил кольцо дыма. Ни слова. Только взгляд — цепкий, оценивающий.

Убрав сенай в инвентарь, я замер на мгновение, сосредоточился. Пальцы сложились в печать.

— Нимпо: Киригакурэ но дзцу… — прошептал я. Ибо не понимаю смысл, нафига орать?