— Осталось найти кошку‑жену, и всё, жизнь удалась, — тяну задумчиво, глядя куда‑то в сторону.

Саэко не сдерживается и смеётся — коротко, звонко, совсем по‑детски.

— Я знаю, где продаются кошачьи уши, — бросает она, и взгляд становится неожиданно лукавым.

— На заказ, с кисточками.

— Они бы тебе подошли, — подхватываю я, стараясь, чтобы голос звучал максимально серьёзно, но с ноткой надежды.

— Станешь моей кошко‑женой?

Её смех обрывается на полузвуке. Она замирает, брови слегка сходятся, взгляд фокусируется на моём лице — не насмешливо, а изучающе. На секунду в её глазах читается чистый, незамутнённый вопрос: «Он правда это сказал?»

Пауза длится мгновение — слишком короткое, чтобы я успел пожалеть о сказанном, но достаточно долгое, чтобы заметить её реакцию, ибо не слепой.

Саэко моргнёт, и маска возвращается. Уголки губ дёргаются вверх — уже не в искреннем смехе, а в привычной усмешке.

— Кошко‑жена? — переспрашивает она, растягивая слова.

— Это какая‑то новая тактика ведения боя? Пытаешься обезоружить противника абсурдом?

— Можно и так сказать, — пожимаю плечами я, стараясь не выдать, что заметил её замешательство.

— Хм, — она откидывается на спинку стула, скрещивает руки.

— Тогда уточни условия контракта. Какие обязанности у кошко‑жены? Только мурчать или ещё и когти точить о диван?

— Обязанности простые, — отвечаю я.

— Мурчать по утрам, греться на солнце рядом со мной и не царапать обои.

— А если я не хочу мурчать?

— Тогда просто будь рядом. Этого хватит.

Саэко смотрит на меня ещё секунду — дольше, чем нужно для шутки. В её глазах мелькает что‑то неуловимое, почти серьёзное. Но уже в следующий момент она фыркает:

— Ладно, — кивает она.

— Но только если ты обещаешь не дёргать меня за хвост. И да, никаких обоев. Я предпочитаю дерево.

— Договорились, — улыбаюсь я.

— Никаких хвостов. Только уважение и мисо‑суп по утрам.

Она снова смеётся, но теперь в её смехе есть что‑то новое — более тёплое, менее защитное.

— Ешь, пока не остыло, — говорит она мягче, чем раньше.

— А то вдруг передумаю быть твоей… кошко‑женой.

Я беру свою порцию, но не могу перестать думать о том мгновении, когда её смех оборвался. Что‑то сдвинулось. Совсем чуть‑чуть. Но сдвинулось.

Саэко доедает, собирает тарелки. Её движения чёткие, почти механические — привычка, выработанная годами дисциплины. Но в глазах мелькает что‑то новое, неуловимое.

— Всё, — говорит она, вставая.

— Ванная и спать. Я принесу футоны.

Я лениво киваю но решаю все же уточнить.

— Где у тебя тут можно утопиться?

Бусуджима замирает на полушаге, потом резко оборачивается. В её глазах мелькает удивление, но уже через мгновение губы растягиваются в улыбке — не насмешливой, а почти тёплой.