Язык и горло странно себя чувствовали и, запив неприятные ощущения кофе, поморщившись, проговорил:

— Я мог не справиться. Он очень хорош. Был.

Она вздохнула и, отведя взгляд в сторону, кивнула:

— Мог. Но разве ты не мечтал о достойном противнике? Не хотел умереть в бою, а не прикованный к кровати, пожираемый болезнями?

— Вот только не выполняя твои безумные желания, а ради чего-то стоящего! — поддавшись мимолётной злости, выплюнул слова.

Но вспышка ярости прошла очень быстро, оставив лишь опустошение. Откинувшись на спинку стула, устало выдохнул:

— Могла бы предупредить. Я бы подготовился лучше и не дрался на кулаках.

— Его требовалось убить именно так. Зарубить, порвать на куски, держа на расстоянии вытянутой руки.

— Зачем?

Она усмехнулась и произнесла какую-то тарабарщину, и только через секунду до меня дошёл смысл сказанного:

— Как думаешь, на каком языке ты сейчас говоришь?

Я замер, а она продолжила:

— Самарийский — язык первых племён, научившихся речи. Слишком старый, давно уже нет его носителей. Среди жрецов до катастрофы считался языком богов.

— Потому что именно тогда вы себя и осознали? — вяло ответил, пытаясь уложить в голове сказанное.

— Именно. А ты получил огромный кусок памяти Дхарна, думаю, сравнимый с твоей жизнью.

— Когда я убил эльфийку, ничего такого не произошло…

— Всё забрала скверна, а тут много получил и ты. Именно ради этого ты и должен был его убить врукопашную.

— Какой смысл? Забить мой разум обломками чужих воспоминаний?

— Ты поймёшь, что именно получил, когда придёт время. Пока, прошу, поверь мне, оно того стоит.

Её слова скользнули по сознанию, но не вызвали никаких эмоций. Я просто кивнул и, поднявшись, тихо проговорил:

— Я спать.

Вернувшись в свою спальню, я опять выключился. Снилась какая-то муть из обрывков чужих воспоминаний, заставляя несколько раз просыпаться, не понимая, где я, и, самое главное, кто я. Опять начала болеть голова, но короткая дрёма приносила облегчение.

Очнулся в очередной раз от дрогнувшей кровати. Открыв глаза, увидел Фиону, чьи волосы нависли над моим лицом.

— Знаешь, ты сейчас легко можешь потеряться в чужом опыте. Лучше тебе надолго одному не оставаться и жить здесь и сейчас, получая новые впечатления.

Как в тумане, я протянул руки и, обняв её за плечи, перевернулся, нависнув сверху. Секунду посмотрел в лукавые глаза, и, отодвинувшись, сел, свесив ноги с кровати.

— Я женат.

Раздался шорох, и меня со спины обняли её руки, а над ухом раздался тихий шёпот:

— Дважды.

— Что-то я такого не помню, — хмыкнул, тем не менее, не отстраняясь.