Снова и снова мы видим достаточное количество людей, жаждущих «великих потрясений». Таких наш гениальный Пушкин охарактеризовал точнее некуда: «Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». И вот уже подрастают вечно всем недовольные молодые «протестные поколения», которые вместо того, чтобы заниматься каким-нибудь хорошим конкретным делом на пользу родной стране и народу, выходят на улицы и площади, чтобы защитить «свободу» и «права человека», с которыми – предоставь им их в желаемом объеме – сами не знали бы, что делать.

Но что хуже всего: мы снова видим массы интеллигентных людей, воодушевленных ложно понятым добротолюбием и человеколюбием, которые с таким же сочувствием относятся к нынешним фрондерам, бузотерам и даже бунтовщикам, с каким восхитительная в своей душевной чистоте и простоте купринская Гусеница относилась к бедным матросикам, спасшимся с восставшего и расстрелянного «Очакова» в далеком 1905 г. Эти люди не прячутся, не робеют, они гордятся своим гуманизмом, выставляют его напоказ, носятся с ним по улицам и площадям – поклонники Бориса Немцова и Никиты Белыха, Егора Жукова и Константина Котова, защитники «Сети» и «Нового величия». О них так и хочется сказать словами Куприна, написанными по поводу террористок прошлого века: «Как спокойны и просты их лица и что за прекрасное выражение в этих ясных, таких человеческих глазах. Чувствуешь, но не расскажешь словами. Тут и нежная доброта, тут чистота мысли, и светлая печаль, и какая-то счастливая обреченность, и великая любовь, и непоколебимая твердость решения».

Не так ли, а?

И как актуально купринское же признание, столь ярко характеризующее типичного русского интеллигента, высокоумного и сердечного, изряднопорядочного, но без царя в голове: «Моим душевным инстинктом всегда было стремление идти против большинства и силы, которые оба мне всегда представлялись неправыми». Наверное, все участники сегодняшних протестных выступлений могли бы сказать о себе то же самое. А доведись им «спасти» кого-то из тех, кто попал под судебное преследование за публичные бесчинства, они, наверное, с купринским смаком поведали бы, «с каким наслаждением пили водку» потом со «спасенными»!..

Что на это сказать?

Гусенице ее опасная глупость и прекраснодушие, ее убийственный гуманизм отчасти простительны. Она еще не столкнулась с настоящей революцией. Она не знала, не могла знать и предвидеть, она даже в страшном сне представить бы не могла, чем спасаемые ею матросики займутся всего лишь каких-то двенадцать лет спустя!