Это написано через десять лет после рассказа «Гусеница». И почти через четверть века после корреспонденции «События в Севастополе», вышедшей в декабре 1905 г. в газете «Наша жизнь». По историческим меркам срок небольшой – а какая разница в позиции писателя! Видно, что теперь он почему-то вовсе не на стороне бунтовщиков, революционных матросиков, как некогда был всей душой…

Куприн, несомненно, был хорошо осведомлен обо всем, что происходило как в Гельсингфорсе на его глазах, так и в Ревеле, Выборге, Кронштадте и Севастополе, о чем ему доложили устно и письменно многие очевидцы. А скорее всего, не остались для него безвестными и события в Архангельске, Холмогорах и Мурманске (вообще на Русском Севере) после ухода оттуда англичан и прихода красных карателей.

Куприн прожил после Февральской и Октябрьской революции 1917 г. еще немало и умер в 1938 г., вернувшись годом ранее в Россию уже в совершенно руинированном состоянии, не всегда отдавая себе отчет в своих словах и поступках. К моменту его смерти ровно 20 лет прошло с того года, когда вышел из печати его рассказ «Гусеница» – настоящий гимн истинно русской женщине, антиправительственно настроенной и помогающей разгромленным матросам-бунтовщикам из простого человеколюбия, помноженного на традиционную интеллигентскую оппозиционность. А в более широком контексте (если учесть предисловие насчет фотоальбома) – гимн женщине-революционерке и даже террористке в юбке и с браунингом или бомбой в руке, готовой убивать и умирать по мотивам своеобразно понятого человеколюбия.

За эти годы, пока Куприн был еще во всей силе своего разума, он в полной мере узнал и оценил, что собой представляли матросы-бунтовщики в условиях, когда фортуна оказалась на их стороне. Он отлично разглядел и понял, чем окончилась для его любимой Родины революционная эпопея вообще и революционный террор в частности. А также пафосный революционный гуманизм. Никаких сомнений на сей счет у него не оставалось, и мы видели это на примере вышеприведенных цитат. Всей мощью своего писательского дара обрушился он с беспощадной критикой на творцов Февраля и Октября, на творцов Совдепии.

Но, как ни поразительно, за все эти послереволюционные годы он ни разу не обрушился с такой же честной, принципиальной критикой на самого себя, не принес покаяния ни за свои подстрекательские строки 1905 г., ни за свою пламенную апологетику по адресу революционерок, им героизированных… Он не попросил запоздало прощения у тени честного служаки-офицера, адмирала Чухнина, боровшегося против революции и убитого, кто знает, не под влиянием ли его талантливого и горячего печатного навета?.. Ничем этот большой писатель земли русской не искупил свой грех клеветы и поджигательства, и это по меньшей мере странно: как же совесть его не зазрила, не изгрызла, не сожгла изнутри?