Все это, однако, оставалось недоступно русскому народу в целом, всей России, остававшейся за железным занавесом под властью большевиков. Обильный материал, позволяющий представить себе масштаб культурных потерь, понесенный Россией и русским народом в результате этого, содержится, например, в восьмитомнике «Русское Зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни 1920–1975» (М., 1995–2002), а также в книгах французского слависта Ренэ Герра[228] , обладающего самым большим в мире собранием печатных изданий, архивов и произведений искусства русской эмиграции.

В результате в Советской России образовался ужасный и роковой для нее разрыв совсем новой и очень многочисленной интеллигенции (к 1989 г. она выросла до 30 %) с национальной традицией. Разрыв этот не преодолели ни оставшиеся в России интеллигенты старой формации, очутившиеся либо в вакууме, либо во враждебном окружении. Ни тем более эмигранты, чье возвращение, в том числе духовное, не состоялось своевременно, как это было в той же Франции в эпоху Реставрации после 1814 г.

Сегодня наступил момент триумфального возвращения изгнанников в Россию – в виде публикаций, исследований и всего того, что сопутствует открытию подобных «затерянных миров». Я могу только позавидовать новым поколениям, для которых открыты сегодня и внутренние и внешние закрома былого культурного могущества нашей нации. Воспользуются ли они ими в полной мере, оценят ли? Насколько целебным для нас станет это возвращение?

Вот вопрос, который мучает меня и не дает покоя: не опоздало ли навсегда «русское возвращение»? Я родился и семьдесят лет прожил в России, и меня одолевает накопленный за эту жизнь скепсис: прирастет ли обратно отрезанная в 1917 г. русская «голова»?

После 1991 г. скепсис только укрепляется неуклонно. Постперестроечное двадцатилетие, когда политические и экономические свободы вроде бы позволили проявиться всем потенциальным силам народа, показало: у нас по-прежнему нет элиты. Есть интеллектуалы, есть олигархи и просто богатые, продвинутые, состоявшиеся люди, есть удачливые жулики и воры, есть власти предержащие… А вот настоящей национальной, биосоциальной русской элиты, стоящей за свой народ, плоть от плоти его, нет. Такой, какой она была в 1812, в 1914 гг. Нет. Не выросла.

Мы, русские в России, пока что по-прежнему – всадник без головы.

Таков диагноз.

Почему разговор о реставрации, или реанимации, или выращивании на пустом месте новой русской элиты неизбежно упирается в разговор об эмигрантах? Потому что у нас нет, не осталось другого подобного эталона, наглядного образца, который сохранялся бы так долго и в таком чистом (!) виде и был бы к нам так приближен во времени, как эмигранты первой волны.