...
Эрика держали в западной башне, в бывшей гостевой комнате, где окно забрали решёткой. У двери сидели двое королевских стражников в синем, и пропустили они меня только потому, что пристав вчера записал меня в свиток как поборника, а поборнику разрешено говорить с тем, за кого он отвечает.
Эрик лежал на кровати поверх покрывала, закинув руки за голову, и при моём появлении даже не сел.
— Бастард пришёл посмотреть на меня в клетке, — сказал он. — Или попрощаться заранее?
— Ни то ни другое, — ответил я и сел на табурет у стола. — Я пришёл как твой защитник. Мне нужно знать, что было на охоте. Всё, по порядку, и честно.
Я молчал, потому что за двадцать лет хорошо выучил: когда человек сам начинает признаваться, перебивать его нельзя. Леди Маргит поняла моё молчание правильно и заговорила дальше, ровно и холодно, будто диктовала письмо.
— Суд слова устроен просто, — сказала она. — Обвинённый может потребовать, чтобы королевский судья выслушал свидетелей прежде, чем начнётся поединок. Но тогда и сам обвинённый должен встать перед судьёй и под клятвой рассказать, где он был и что делал. Если он солжёт под клятвой и это откроется, род лишается права на круг навсегда, а его имя вычёркивают из книг.
— И вы боитесь, что Эрик солжёт.
— Я знаю, что Эрик солжёт, — сказала она, и голос её на мгновение дрогнул. — Он мой сын, и я вижу, когда он что-то прячет. Где-то он был в тот день. С кем-то, о ком мне не говорит. Если судья спросит его под клятвой, он скажет неправду, лишь бы это не вышло наружу. А потом это всё равно выйдет, и род Арвенов перестанет существовать. Поединок оставляет честь, даже если его проиграть. Суд слова её отнимает.
— Поэтому вы вырезали страницу, чтобы никто в доме не вспомнил об этом праве.
— Поэтому её больше нет, — сказала она и встала.
Я достал из рукава записку и положил на стол перед ней.
— А это тоже вы?
Она наклонилась к свече и прочла. Её брови чуть поднялись, а потом лицо стало каменным.
— Я не подсовываю записок под двери, писарь. Если я захочу тебе что-то сказать, я скажу это в лицо, как сказала сейчас.
— Песок на чернилах из этого архива. Или из конторы управляющего.
— Тогда спроси управляющего, — ответила она и пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь. — Не ищи правду, писарь. Ты сделаешь хуже всем, и себе первому.
Дверь закрылась, и на лестнице долго затихал звон её ключей.
...
На следующее утро, после очередного часа у старой конюшни, где я снова ни разу не ушёл из-под меча Гуннара правильно, мы выехали к Ловчему утёсу. Нас было трое. Гуннар ехал впереди на гнедом мерине, я трясся следом на смирной кобыле, которую мне выбрали за терпение, а замыкал наш маленький отряд Тоби.