— Хорошо, — сказал я громко. — Я встану за брата.
Отец выдохнул так, будто с его плеч сняли бочку. Пристав кивнул и снова прижал мою ладонь к камню.
— Повторяй за мной. Я, Ивар, сын Эдвина, по доброй воле встаю в круг вместо Эрика, сына Эдвина, и отвечаю за него своим телом на десятый день.
На рассвете у старой конюшни было пусто и сыро, только ласточки носились под стрехой да где-то за стеной ржала лошадь. Гуннар уже ждал меня с двумя учебными мечами и без лишних слов поставил напротив себя.
— Хальвар бьёт сверху, с правого плеча, — сказал он. — Почти всегда первым ударом, потому что первым ударом он заканчивает большинство поединков. Тебе не надо его отбивать, у тебя всё равно не хватит сил. Тебе надо, чтобы тебя там просто не было.
Он медленно занёс меч, и я, сам не зная как, отшатнулся назад. Гуннар покачал головой.
— Назад нельзя, он длиннее тебя на руку и на шаг. Вбок и вперёд, под его плечо, туда, где его клинок уже прошёл. Давай ещё раз.
Мы повторили это раз тридцать, пока у меня не загорелись икры, а рубашка не прилипла к спине. Ни разу у меня не вышло правильно. Гуннар не ругался, только кивал, будто ничего другого и не ждал, и в конце сказал, что завтра будет то же самое.
— А послезавтра? — спросил я.
— И послезавтра. Один удар, писарь. Если научишься уходить от одного удара, проживёшь в круге на один вдох дольше, чем думает Хальвар. Иногда этого хватает.
...
Родовой архив Арвенов занимал верх восточной башни, и подниматься туда приходилось по винтовой лестнице, на которой у Ивара за десять лет, наверное, сносились десятки башмаков. Наверху пахло пылью, воском и сухой кожей переплётов. Высокие дубовые стеллажи стояли вдоль стен, а посередине, под узким окном, находился стол писаря с чернильницей, ящиком перьев и плоской коробкой жёлтого песка.
Я остановился на пороге и дал чужой памяти сделать своё дело. Она откликнулась быстрее, чем я ожидал. Мальчик лет двенадцати сидит за этим столом, и старый учитель, мастер Фелан, который тогда ещё служил у Арвенов, кладёт перед ним тяжёлую книгу в тёмной коже с медными уголками. Это Старая правда, свод законов, по которым королевство жило сто лет назад, пока новые короли не начали писать свои указы. Мальчик читает вслух, сбиваясь, главу за главой.
Среди этих глав была одна, которую я теперь помнил только обрывками. О суде слова. Что-то о праве обвинённого просить разбора свидетелей перед королевским судьёй, пока не истекли дни до поединка. Ни сроков, ни условий, ни точных слов память не сохранила, а без точных слов закон значит не больше, чем слухи на базаре.